Бак возвратился в город через пять дней. Он проскакал, не глядя ни на кого, через главную улицу и остановился возле кладбища. Эрик заметил бледность лица Эллисона и безвольную правую руку, прикрытую брошенным на плечи влажным одеялом.
Немного позже, когда Бак вернулся с могилы Билли Шкипера, расседлал лошадь и вошёл в дом, где к нему бросилась заплаканная Джессика, Эрик Уил приблизился к холмику земли, под которым покоилось тело Шкипера. Перед деревянным крестом и дощечкой с именем Билли он увидел на чёрной земле три скальпа.
Дыхание леса (1871)
1
Прошедшая зима не сумела прогнать мысли Эллисона о переезде. Едва солнце подсушило землю, он погрузил вещи в фургон и велел жене готовиться в дорогу. Джессика громко протестовала, но Бак не уделял её словам ни малейшего внимания. Когда пришёл день, намеченный им для отъезда, он взял на руки дочь, посадил её в фургон. Жена металась по комнате, не зная, как ей остановить мужа, плакала, заламывала руки.
— Мы с Лолой ждём тебя, — крикнул ей Бак, — или ты не едешь?! Тогда желаю приятного одиночества.
Джессика, всегда панически боявшаяся за жизнь дочери, бросилась в фургон, поняв, что муж не склонен шутить.
Путь до Белой Реки, где, как помнил Бак, много лет назад он обнаружил в укромном уголке заброшенную избу, прошёл гладко. За все время путешествия ни разу не появились индейцы, и Бак, указывая Джессике на зелёные холмы, говорил с удовольствием, что это чудесные места, спокойные, благодатные.
— Впереди ещё лучше будет, вот увидишь… Если тот дом вдруг окажется кем-то занят, мы устроимся рядом, станем соседями. Но я сомневаюсь, что мы там встретим кого-либо. Кому вообще пришло в голову поставить там сруб?
Когда фургон, накренившись на косогоре, остановился перед бревенчатыми стенами, покрытыми мхом, Джессика невольно вздохнула: по крайней мере над головой уже была крыша. Лола обнаружила позади дома несколько костей, но Бак велел ей выбросить их подальше и не упоминать о них матери. Пока Джессика с дочерью выгребали мусор из дома, чтобы хоть немного привести его в порядок, Эллисон соорудил простенький загон для десятка лошадей, которых пригнал с собой.
Возле избы протекал ручей, сбегавший с гор, вилявший между камней и впадавший в Белую реку примерно в полутора милях от жилища Эллисонов. Холмы величественно изгибались вокруг, а на западном берегу реки превращались в сплошную горную цепь, синюю по утрам.
— Вся земля тут, Джесс, полна чарующей силы. Воздух здесь наполнен живым духом. Это ничего общего с городом, дорогая… А там, если переправиться через реку Шайен, лежит страна Лакотов, которую называют Чёрными Холмами. Если мне однажды удастся уговорить тебя, то мы переберёмся в племя…
— Вот уж нет! — с испугом воскликнула женщина. — И попроси своих краснокожих дружков вообще к нам не приезжать. Господи, что за удел? Как у нас всё хорошо начиналось. Неужели ты не помнишь?
Самым тягостным чувством на новом месте, которое охватывало Джессику, оказалось чувство одиночества. Оно нападало на неё всякий раз, когда Бак садился в седло и отправлялся на охоту. Едва его фигура скрывалась за пригорком, у неё сжималось сердце. Лола брала мать за руку и тянула в дом. Повседневные дела, однако, не позволяли ей подолгу сидеть за стенами, и, пересиливая страх, женщина выходила хлопотать наружу, держа возле себя постоянно заряженное ружьё. Но и оружие под рукой не позволяло ей чувствовать себя защищённой. Более того, даже присутствие мужа, который считал себя в этом диком краю абсолютно на своём месте и находил общий язык даже с койотами, не снимало до конца постоянное напряжение нервов. Бак смотрел на горы и лес спокойно, как Джессика смотрела на входную дверь магазина. Но она, не знавшая раньше ничего, кроме уюта, воспринимала первобытность окружающего её мира с не покидавшим её ожиданием опасности. Дыхание и многочисленные голоса гор заставляли её вечно сжимать кулаки. Постоянное ожидание, что лес вдруг выпустит когти и набросится на неё, временами доводило бедную женщину до истерики. Дочка дрожала, забиваясь в такие минуты в дальний угол хижины, и широко раскрытыми глазами смотрела на слёзы матери. Бак не умел остановить рыдания Джессики и бессильно опускал руки.
— Зачем ты нас привёз? Я хочу обратно. Сжалься, Бак, умоляю тебя, отвези меня с Лолой назад, отпусти нас.
— Я не могу жить в городе! — отвечал Эллисон. — Я подыхаю там!
— А я умираю здесь. Я боюсь. Здесь вечный страх. Посмотри на Лолу. Пощади нас!
Бак отворачивался, пытаясь не слушать просительного голоса жены, но чувствовал, что должен будет выполнить когда-нибудь её просьбу. Джесс выглядела такой несчастной, каким он никогда не был в городе. Похоже, их дороги расходились.
— Бак, я так больше не выдержу.
— Папа, — подхватывала Лола, — я тоже хочу домой.
Два месяца в диком краю принесли не облегчение, как рассчитывал Бак, но заботы. Одна печаль ушла, другая заняла её место. Мысленно Бак уже согласился отвезти семью обратно в Лэсли, но никак не мог заставить себя посадить их в фургон и погнать лошадей на восток.
Пару раз наведывались Лакоты. Эллисон спокойно беседовал с ними, угощал их мясом и кофе. Индейцы смеялись, но притаившаяся у окна Джессика не верила, что эти одетые в длинные рубашки или закутанные в одеяла всадники не сделают ей ничего плохого. Замерев от ужаса, она разглядывала их длинные косы, ожерелья, колчаны со стрелами и украшенные перьями круглые щиты. Бедная женщина не отличалась твёрдостью духа, и отрезанность от цивилизованного мира, обещавшая ежедневные превратности судьбы, сводила её с ума.
Однажды появились Поуни. Они объяснялись с Эллисоном знаками и курили трубку. Джессика, поражённая устрашающим видом их бритых голов, целый день после их визита не могла вымолвить слова и не отходила от окна, считая, что такие дикие люди не могли не вернуться, чтобы убить цивилизованных граждан. Её стало трясти от одной мысли, что эти посетители могли появиться в отсутствие мужа.
Бак отлучался часто, но пытался не уезжать далеко. Всё чаще стал он задумываться над тем, что откладывать поездку в город нельзя. Измученное лицо жены, потерявшее красоту и свежесть, постоянные слёзы терзали его сердце. Ему, выросшему в суровой и неласковой природе, привыкшему рассчитывать на собственную смекалку и сноровку, никогда не приходила раньше мысль, что жизнь в прерии или горах не могла по казаться желанной и прекрасной, если человек был брошен в неё по чужой воле. Теперь он ясно видел это.
— Завтра мы уезжаем, — сказал он жене хмуро, — складывайте вещи.
