(с этого начинается роман «По направлению к Свану»), то главный герой «Обломова», Илья Ильич Обломов, первые полторы сотни страниц, то есть всю первую часть романа, проводит лежа на диване, с которого так и не встает.
Да и в остальных трех частях он не отходит далеко от дивана.
В апреле 2020 года, когда за окнами, фигурально выражаясь, бушевала пандемия, отвечая на вопрос одного телеканала, что бы я порекомендовал сейчас почитать, я решил предложить «Обломова», роман о человеке, который добровольно делал то, что мы в Италии делали вынужденно, – проводил целые дни лежа на диване в полной уверенности, что лучшего занятия и быть не может.
Сразу после публикации романа, в том же 1859 году, вышла статья прогрессивного критика Николая Добролюбова, озаглавленная «Что такое обломовщина?». Статья сыграла важную роль в истории русской литературы: центральной фигурой в ней впервые становится «лишний человек» (это понятие вошло в литературный обиход после публикации повести[59] Ивана Тургенева, изданной за девять лет до появления статьи).
Добролюбов перечисляет целый ряд знаковых героев русской литературы: Онегин у Пушкина, Печорин у Лермонтова, Тентетников у Гоголя, Чулкатурин и Рудин у Тургенева – и отмечает, что все эти «герои замечательнейших русских повестей и романов страдают от того, что не видят цели в жизни и не находят себе приличной деятельности. Вследствие того они чувствуют скуку и отвращение от всякого дела, в чем представляют разительное сходство с Обломовым».
В подтверждение своей точки зрения Добролюбов цитирует эпизод из романа Тургенева «Рудин», в котором Рудин говорит: «Что делать? Разумеется, покориться судьбе. Что же делать!»
«Больше от них вы ничего не дождетесь, – подытоживает критик, – потому что на всех них лежит печать обломовщины».
Однако Добролюбов, отметим, не считает, что «лишний человек» – это совокупность определенных черт характера; перечисленные им герои мало похожи друг на друга. То, что образованные русские в девятнадцатом веке становились «лишними», обуславливалось социальными условиями, в которых им приходилось жить.
Для многих из них знакомство с Европой совпало с окончанием наполеоновской кампании, о чем пишет Валентин Гитерманн в книге «История России» (которую я читаю и перечитываю еще с восьмидесятых годов, как и «Войну и мир», «Анну Каренину», «Идиота» и «Братьев Карамазовых»). После падения Наполеона многие русские дворяне – и как офицеры в составе оккупационной армии, и как частные лица – побывали в Париже и своими глазами увидели, как завоевания Французской революции изменили повседневную жизнь Франции; той революции, которая была далеко не так опасна, как их учили в России, в чем они и сами смогли убедиться. Но тот факт, что революционные настроения обошли Россию стороной, закрыл их родине путь к свободе и прогрессу.
Эти образованные господа «были крайне недовольны тем, что герои Отечественной войны, освободившие цивилизованный мир от тирании Наполеона, могли подвергаться телесным наказаниям, как простые крепостные, и терпеть унижения в суде. Их многое возмущало в России: злоупотребления судей, притеснения со стороны полиции и давление цензуры, засилье мракобесия в гимназиях, абсолютизм и привилегии дворянства, тяжелое бремя которых тормозило всякое развитие и ставило крест на росте национального благосостояния».
В общем, это поколение образованных людей первой половины девятнадцатого столетия было, по-видимому, первым поколением в России, наладившим широкие связи с Западом; они победили Наполеона и дошли до Парижа, они читали просветителей, слушали лекции немецких философов и, прикоснувшись к свободе, равенству и братству, проникшись идеализмом, почувствовав, что есть «звездное небо над головой и нравственный закон внутри», возвращались на родину, в Россию, где им приходилось иметь дело с крепостным правом, отсталой государственной машиной, пронизанной коррупцией, и понимали, что ничего не могут сделать.
Весь их опыт, образование и эрудиция были бессильны против пирамиды государственного аппарата во главе с царем, обладавшим неограниченной властью, так что им оставалось только идти к нему на службу, то есть ставить себя в подчиненное положение, а те, кто не хотел служить, могли удалиться в деревню и жить там тихо и спокойно. Прошу прощения, что повторяю общие места, но, думаю, фактически так все и было.
Некоторые дворяне вроде Обломова предпочитали деревне диван, но разница непринципиальная.
10.14. А как обстоит дело у нас?
По непонятным мне самому причинам мне выпала честь перевести несколько лучших русских романов девятнадцатого века, в том числе и «Обломова».
Работая над переводом этого романа, я написал и предисловие к нему, в котором, упомянув статью Добролюбова и условия появления лишнего человека, задался вопросом: а как обстоит дело у нас, здесь и сейчас?
И вот как я на него ответил:
«Может быть, я неправ, но давайте попробуем представить парня, нашего современника, допустим из Карпи, которого зовут Клаудио. Представим, что он увлекается философией и пишет диссертацию о „Городе Солнца“ Кампанеллы или лучше о Спинозе, о его „Этике, доказанной в геометрическом порядке“, изучает латынь и голландский язык. Представим, что после двух лет работы он защищает диссертацию с отличием. Прекрасно, но что дальше?
Давайте спросим себя, какими интересами живет общество, которое окружает нашего Клаудио в Карпи или где-нибудь в Мирандоле[60] – неважно; чем интересуется общество, которое встретит Клаудио наутро после защиты диссертации, когда он переступит порог своей квартиры и выйдет на улицу? Интересуют ли это общество „Город Солнца“ Кампанеллы, или „Этика, доказанная в геометрическом порядке“ Спинозы, или, скажем, „Беседы“ Эпиктета? Какая польза этому обществу от Клаудио из Мирандолы, какую работу он сможет выполнять? Вариантов у него два: либо он поступит на службу, либо забьется куда-нибудь в угол и не будет больше занозой в заднице. Прошу прощения за резкость, но времена, сами понимаете, несколько изменились».
10.15. Обломов и Безымянный
Говоря об Обломове, Гончаров отмечает, что «лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием».
В шестой главе первой части (той самой, на протяжении которой Обломов так и не встает с дивана) Гончаров очерчивает нечто вроде биографии Ильи Ильича, которому на момент начала романа было тридцать с небольшим лет, и вспоминает, что в школьные годы, «когда Штольц приносил ему книги, какие надо еще прочесть сверх выученного, Обломов долго глядел молча на него. <…> Неестественно и тяжело ему казалось такое неумеренное чтение».
«Когда же жить?» – спрашивал Обломов сам себя.
Обрисовывая, что творилось в голове его героя после окончания образования, Гончаров пишет: «Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц,
