«фотографиями» внешнего мира.
Вайсгербер предложил передовую для своего времени концепцию – концепцию языкового поля. Он рассматривал смыслы, которые отражаются в языке, как семантические поля. Эта концепция «проросла», утвердилась в лингвистике и даже стала расхожим местом. Но надо признать, что понятие языковых или семантических полей проистекало у Вайсгербера как раз из посыла Гумбольдта о посредствующем мире, о том, что язык творит своеобразное пространство, промежуточное между внешним миром и человеком. В контексте этого миропонимания символично, что даже само русское слово «предмет», если его расчленить на части – пред-мет, – означает то, что предстоит сознанию. Предмет в этом миропонимании является не столько самой вещью, не столько совокупностью признаков этой вещи, сколько, в первую очередь, предметом самой мысли, то, что пред-мечено сознанию, пред-послано ему.
Язык является некой системой орудий, органов, которые «отращиваются» постепенно в синергии человеческого «я» и окружающей его среды. Эта система орудий, эти органы целенаправленно культивируются. С одной стороны, это делают родители, внешняя среда, воспитатели, а может быть, высшие силы, которые хранят этого человека. По мере своего взросления каждый из нас отращивает такую систему органов, для того чтобы овладевать смыслом, и на выходе получается колоссальная машина, обладающая молниеносной скоростью, которая мгновенно выхватывает из калейдоскопа памяти нужные именно в данный момент детали, группирует и комбинирует их. Это и есть тот самый промежуточный мир, о котором говорил Гумбольдт. Если бы не эти тончайшие орудия, организованные человеческим сознанием, то человеческое сознание не могло бы работать с такой скоростью и охватывать такие масштабные участки реальности.
Этой преамбулой я хотел напомнить, о чем мы говорили на предыдущих встречах. Прежде чем перейти к нашим основным двум темам – картине мира и метафоризации как основному способу познания, способу получения нового знания, я бы еще несколько слов сказал о целостности. Мы в прошлый раз пришли к тому, что понятия рождаются только в целостной системе языка и смысла, но здесь есть еще более значимые аспекты. В русском языке слова «цель» и «целое» очень близки. Это не во всех языках так, и здесь в нашем языке предзадана какая-то серьезная и значимая, на мой взгляд, истина. Она сегодня нам очень поможет в наших рассуждениях, потому что целостное и целевое в плане человеческого сознания во многом совпадают. (При этом я предлагаю не вдаваться сейчас в параллели с другими языками, где можно найти нечто подобное или в чем-то сходное.)
Цель – понятие для нас ключевое. Целостное и целевое; цель и целое – формально это два корня, омонимы, но по существу это разошедшийся, раздвоившийся единый корень. Что в этом фокусе, когда мы соединяем два этих понятия – целостное и целевое, – можно увидеть? Мы увидим собирание субъекта. Его можно назвать целеустремленное самособирание. Еще есть такой православный термин соборование. Это одно из редких таинств, когда прощаются забытые грехи. Оно совершается, как правило, перед смертью, или несколько раз в жизни это делается при определенных, как правило, трудных обстоятельствах. Смысл соборования в Православии – это собирание всех тех «отслоившихся» шлейфов человеческого «я», которые человек даже уже не способен и заметить, не удерживает в памяти. Важно совершить соборование, чтобы, грубо говоря, «подобрать» за собой все, что ты вольно или невольно натворил. Убрать за собой помогают высшие силы. Соборование – это способность стать целостным после того, как ты долгое время был разрушаем, находился в состоянии распада. И есть загадочная связь между этим посылом и понятием «цель», потому что целью человека во многом является именно восстановить свою утраченную целостность.
Подчеркну, что все, что я сейчас говорю о корнях «цел», – гипотеза.
Целостность в мире понятий подразумевает, что в сознание включаются все векторы человеческого «Я» и его жизнедеятельности, в том числе и прагматика, практика, интересы и мотивы человека. Без учета и раскрытия факторов заинтересованности, мотивированности нельзя до конца понять механизмы функционирования сознания, невозможно адекватно описать механизмы понимания. Крупнейший наш философ Лосев полагал, что слово, язык являются стихией мифа, то есть стихией магической по определению. Не важно, как далеко мы ушли от магической реальности, от древних архаических ритуалов, но фактически всегда любое слово в мифе, говорит Лосев, помогает человеку осуществить встречу инобытия с самим собой. А это в принципе и есть магия. Важно понимать, что, даже говоря о древнегреческой культуре, Лосев всегда подразумевал глубоко актуальные вещи. И мифологическое сознание было для него живым, современным.
Новейшие философы языка полагают, что в идее, то есть в понятии как некоем интеграле смысла, осуществляется синтез 1) знания истины, 2) должного и 3) возможного[61]. Другими словами, то, что есть реально, то, что должно было бы быть с точки зрения этого человека, и то, что может быть в принципе, – все это синтезируется в идее, то есть в понятии в его наивысшем выражении, наивысшем воплощении. Но при этом, я цитирую одного из философов языка, идеи – это первичные формы осмысления. Ребенок постигает окружающие его вещи именно как идеи. Стул для него – вот эта реальная вещь, но в то же время и ее предназначенность и программа действия с ней, то есть правила игры, если он хочет играть или сидеть на этом стуле. То есть предмет есть «понятийная целостность» или «смысловая целостность».
Речь идет об отношениях данного существа и данного предмета, которые сразу выстраиваются в троичной системе координат. Человек, овладевая идеей вещи, представляет себе сразу множество ситуаций, в которых он может оказаться вместе с этой вещью. Остановимся на данной концепции подробнее. Первое в ней – знание истины. Что это такое? Это знание о том, что эта вещь существует, то есть знание реальности. Вот она (вещь) просто есть. То есть он, иными словами, ее идентифицирует и верит в ее реальность. Следующий модус: знание должного. Что такое должное? Должное – это некое проективное отношение к вещам. В данном случае это модус понимания ситуации, которую ребенок хотел бы получить в жизни. Должное – это такой модус мышления, в котором отражается ситуация, к которой ребенок стремится. Ну, допустим, он хочет поиграть с этим стулом, он должен стать конем, например он на него сядет и поедет. Он будет представлять себе его конем, и это его долженствование в данный момент.
И третий модус. Что такое возможное? Ребенок, понимая идею этой вещи, осознал, что эта вещь имеет вес. И поэтому он может допускать, что она может оказаться в совершенно разных возможных ситуациях. Например, стул может упасть ему на ногу. Такие случаи происходят,
