– После смерти моей младшей сестры… – услышал Пикассо собственный голос и удивился тому, как прозвучали его слова. Они были похожи на невольную исповедь. Он откашлялся и попробовал снова.
– После ее смерти в Испании начался набор молодых людей для войны с Кубой[42]. Чтобы избежать призыва, родители отправили меня вместе с моим другом Мануэлем Паларесом в его родную деревню Хорта де Эбро. Это было уединенное горное селение, где мы надеялись провести какое-то время. Вскоре после нашего приезда случилась сильная гроза. Одну девушку, знакомую Палареса, ударило молнией. Он хотел подняться на гору и лично убедиться в том, что она умерла. Он привел меня в хижину гробокопателя, где положили ее тело. Dios mio, мне было всего лишь тринадцать лет! Я боялся темноты. Мне повсюду чудились духи и призраки, но Мануэль встряхнул меня за плечи. «Будь мужчиной, Паблито», – сказал он.
Ева оперлась на локоть и внимательно смотрела на него.
– Девушка лежала на столе. Она была белой, как тесто. В заплесневелой хижине горела лишь масляная лампа. Я помню свист ветра и стук дождя. В первую минуту после прихода мое сердце громко стучало от ужаса, и я даже не слышал, что говорили остальные.
Гробокопатель был беззубым стариком и пугал меня так же сильно, как и труп девушки. Потом ночной сторож решил вскрыть ей череп и убедиться, что ее действительно убило молнией. Это было самое жуткое.
Ева молча накрыла ладонью его руку. Картина на мольберте – девушка с расколотой головой – была ключом, открывавшим дверь в то место, куда он не собирался заглядывать сегодня ночью. Но теперь дверь распахнулась, и он не мог повернуть назад.
– Я стоял там, не в силах двинуться с места. Так или иначе, я не мог уйти, потому что несколько любопытных крестьян уже собрались в хижине и стояли вокруг меня, словно присутствовали на цирковом представлении. Я до сих пор чувствую запах дешевой сигары сторожа. От кислой вони мне стало плохо. Зажав сигару между коренными зубами и выпуская огромные клубы дыма, он взял пилу и вскрыл голову девушки от макушки до шеи, обнажив мозг.
По выражению лица Евы Пикассо увидел, что она потрясена рассказом.
– После того как он это сделал – фактически изуродовав ее, – то отступил назад и вынул сигару изо рта. Его пальцы были окровавлены, и кровь осталась на сигаре. Я едва успел выбежать из хижины, и меня вывернуло наизнанку.
Он закрыл глаза и почувствовал легкое прикосновение ее губ к своей щеке.
– Я еще никому не рассказывал эту историю. В детстве она ужасала меня. Но, как видишь, после стольких лет она превратилась для меня в нечто вроде безумного увлечения.
– Это можно понять, учитывая обстоятельства.
– В самом деле? В моей голове много темных фантазий, Ева. Думаю, ты не стала бы так по-доброму относиться ко мне, если бы знала о них.
– А ты считаешь их безумными?
Пикассо немного подумал.
– На самом деле, нет. Некоторые мои фантазии оживают на холсте, а другие – это чистая творческая страсть, возникающая под влиянием момента.
– Значит, все они – это часть тебя.
– Да, если хочешь, – он предупреждал ее и видел, что она понимает это.
– Я прочитала твою книгу о сатирах и, как видишь, все равно пришла сюда, – заметила она.
– Ах, mi angel, уверяю тебя, это ничто. Видишь вон ту папку? В ней полно эскизов: меловых, карандашных и чернильных этюдов. Многие из них были созданы в ранней юности. Но не все. Если ты захочешь уйти после того, как их увидишь, я не стану удерживать тебя.
Ева не имела представления о том, что ей предстоит увидеть его эротические фантазии, запечатленные на бумаге. Но лучше открыться ей сейчас, пока его сердце еще не пропало навеки.
Ева встала, медленно пересекла студию и вернулась на кровать с папкой в руках. Ее силуэт в тусклом свете свечей казался хрупким и миниатюрным. Сердце Пикассо гулко забилось от страха и тяжкого предчувствия.
Пикассо смотрел, как она перебирает эскизы, держа каждый из них своими тонкими пальцами. Они были грубыми. Вульгарными. Этюд, лежавший сверху, несомненно, был самым худшим из всех. Хотя, пожалуй, лучше всего было начать именно с него. Какое-то мгновение Пикассо бесстрастно смотрел на собственную работу, лежавшую перед девушкой. Он нарисовал сепией большой фаллос с лицом, похожим на Иисуса. На мошонке сидела обнаженная женщина с молитвенно воздетыми руками. Под этим эскизом располагался чернильный рисунок обнаженной девушки – возможно, Жермены, хотя Пикассо точно не помнил свою работу шестилетней или семилетней давности. Женщина раскинула ноги, соблазнительно прикрыв рукой промежность.
Он внутренне содрогался, глядя на свои работы глазами Евы. Для него было очень важно ее мнение. Следующий рисунок был выполнен в карикатурном стиле: еще один фаллос и женщина, ласкающая его. Но это тоже был он, Пикассо, и он раскрывался перед Евой, надеясь добиться полного доверия между ними.
– Я спала с Луи после твоего отъезда из Парижа, – внезапно сказала она.
– Я догадывался.
– Дважды, – это показалось ему мягким предупреждением; возможно, так она хотела сделать их отношения более равноправными. Пикассо восхищался ее искренностью, всегда проявлявшейся в те моменты, когда он меньше всего ожидал этого.
– Понятно.
– В первый раз это случилось потому, что я сердилась на тебя. Во второй раз я просто хотела это сделать.
– Ясно.
– Поэтому я не такая уж невинная, как ты считаешь.
– Уже лучше, – с облегчением произнес он.
– Лучше?
– Отношения – это путешествие, но мы не сможем совершить его вместе, если я буду казаться тебе пугающим или отвратительным.
– А у нас есть совместное путешествие?
– О, несомненно, – ответил Пикассо.
– Не понимаю, как это может быть.
– Пока что я тоже не понимаю. Но со временем путь прояснится, если мы не будем слишком упорно искать его.
– Звучит очень загадочно.
– Ты так думаешь?
Его увлечение картами Таро и предсказанием будущего началось два года назад, и приобщил его к этому Макс Жакоб, уже давно изучавший мистику и религию: он искал иные способы достижения высшего сознания, помимо бутылки с вином. Тем не менее Пикассо был еще не готов признать, какую большую роль суеверия играли в его жизни. Его андалузские корни уходили очень глубоко, и это было трудно объяснить миловидной девушке из парижского предместья. Необходимо соблюдать осторожность.
– Когда я был ребенком, нам с сестрами рассказывали народные сказки и старинные андалузские истории, которые трудно пересказать.
– Значит, у тебя было две сестры? – осторожно спросила она.
– Лола и Кончита, – голос Пикассо дрогнул.
