Сначала Оллер, с присущей ему надменной помпезностью, ответил отказом. Мадам Люто пришла в ярость и уже отругала девушку. Но Пикассо, который сам был мастером интриги, пригрозил владельцу, что переместится в «Фоли-Бержер» на другом конце города вместе со своими друзьями, делами и растущей славой. Через два дня Еву официально назначили помощницей костюмера. Единственным комментарием мадам Люто было сухое поздравление; во всяком случае, так ему сказала Мистангет. Ему хотелось обеспечить Еве лучшее будущее, независимо от того, увидятся они снова или нет.
Солнце садилось, окутанное сиянием багрянца и золота, когда Пикассо любовался с крутого склона городского холма видом, открывавшимся с Монмартра. Эйфелева башня возвышалась над парижским горизонтом, словно огромное мифическое существо. Пикассо любил этот вид и все, чтобы было с ним связано. Он глубоко вздохнул, потом посмотрел на свои заляпанные краской ботинки и побрел по извилистым булыжным мостовым. Его кепи было низко надвинуто на лоб, скрывая лицо. Он завернул за угол рядом с высокой каменной стеной и направился по аллее к «Розовому дому», намереваясь побыть там немного перед посещением салона Гертруды Стайн.
Пикассо уселся за столиком в меркнущем свете раннего вечера, ведь Стайны ожидали их прихода лишь после семи часов. Он молча наблюдал, как молодой официант зажигает свечи, вставленные в старые винные бутылки, на маленьких столиках, накрытых белыми скатертями. Сколько вечеров они провели здесь вместе с Фернандой, беззаботно болтая, ужиная, выпивая и наслаждаясь обществом друг друга!
Очаровательное бистро, оформленное в розовых тонах, было совместным предприятием его старой любовницы Жермены и ее нынешнего мужа Рамона. Пикассо всегда радовала мысль о том, что он лично их познакомил. Теперь уже больше пяти лет обе пары были почти неразлучны.
Давным-давно, еще до того, как Жермена стала любовницей Пикассо, он также познакомил ее с Касагемасом, своим лучшим другом из Барселоны, с которым он приехал в Париж… Именно из-за нее он свел счеты с жизнью. Но это была другая история, о которой лучше не вспоминать. Дружба между четырьмя старыми знакомыми, включая Фернанду, была крепкой и долговечной. Совсем немногим он доверял больше, чем супругам Пишо.
Жермена вышла на улицу, и Пикассо встал, чтобы обнять ее. У нее были замечательные зеленые глаза, похожие на глаза Фернанды. Посторонние люди даже считали их сестрами.
– Я думала, у тебя есть планы на сегодняшний вечер, – сказала она, когда он опустился на стул, а другая молодая пара устроилась за столиком рядом с ними.
– Есть. Я просто подумал, что сначала хорошо бы выпить пива с Рамоном. Он здесь?
– Само собой. Где еще он может быть? – Она рассмеялась, но потом серьезно посмотрела на него. – Все в порядке, Пабло?
– А почему ты об этом спрашиваешь?
Он понял, что ответил слишком быстро, потому что Жермена помедлила, прежде чем заговорить снова.
– Не знаю. Ты надолго пропал после скандала с «Моной Лизой». Мы беспокоились за тебя.
– Не о чем беспокоиться. Я работаю. Мои картины по-прежнему продаются. Канвейлер через месяц устроит мне очередную выставку в Лондоне.
Жермена с подозрением покосилась на него.
– Фернанду я тоже давно не видела, с тех пор как вы вернулись из Сере.
– Уверен, что она не скучает и где-нибудь тратит мои деньги. Сейчас она большей частью занимается именно этим.
Он понимал, что Жермена чувствует раздражение в его голосе, но ничего не мог с этим поделать. Они слишком давно были знакомы друг с другом.
Появился Рамон, державший в руках два подноса для группы посетителей, расположившихся за несколько столиков от них. Он расставил тарелки и подошел.
– Hola[43], Дон Кихот, – поприветствовал его Пикассо.
– El hijo prodigo regresa, – отозвался Рамон и уселся рядом с ним. Возвращение блудного сына.
Худой и долговязый, с суровым вытянутым лицом и эспаньолкой, Рамон Пишо давно получил у барселонских друзей Пикассо прозвище «Дон Кихот», которое прочно закрепилось за ним.
Со своей стороны, Рамон называл Пикассо «блудным сыном» со времен его юности, когда они выпивали бесчисленное количество чашечек черного кофе среди сизых клубов табачного дыма в барселонском ресторане «Четыре кота»[44], беседуя о женщинах и музыке.
Они обменялись дружескими улыбками.
– Я всегда возвращаюсь, амиго, – сказал Пикассо, когда Жермена отправилась навстречу новым посетителям.
– Фернанда к тебе присоединится?
– Нет, и она не имеет представления, где я нахожусь. Но уверен, что она будет у Стайнов, когда я туда приду. Она не упустит случая покрасоваться в обществе после закрытия летнего сезона. Никогда не знаешь, какая знаменитость может появиться там, чтобы приветствовать возвращение Гертруды и Алисы в цивилизованный мир, – со смехом добавил Пикассо.
– Если не считать тебя, – хохотнул Рамон и откинулся на спинку деревянного стула.
– Ciertamente[45].
Минуту спустя Жермена принесла им два бокала пива, шлепнула Пикассо по кепке и вернулась в бистро.
– Хочешь о чем-то поговорить? – спросил Рамон, подставив лицо порывам вечернего ветерка.
Пикассо уставился на свечу, стоявшую между ними на столе.
– Еще нет.
– Я не видел Фернанду с прошлой весны, когда мы встретились в цирке Медрано.
– Не уверен, что помню это, – солгал Пикассо, поскольку ему не хотелось говорить о событиях в цирке с человеком, который не поймет его чувства к другой женщине.
– После представления ты пригласил выпить ту молодую пару, которая присоединилась к нам, разве не помнишь?
– Их пригласила Фернанда.
– Понятно.
Он ответил слишком быстро, и его тон был слишком резким. Рамон сразу же уловил это. Он хорошо знал Пикассо и не мог оставить это без внимания.
– Та девушка, с которой ты перешептывался в цирке, она была хорошенькой, верно?
– Я не заметил, – новая ложь прозвучала еще менее убедительно.
– Нет? – Рамон выразительно изогнул бровь и немного помолчал. – А я определенно заметил. Она была точь-в-точь похожа на прелестную маленькую актрису Эвелин Тоу; такую трудно забыть. Фернанда и Жермена весь вечер говорили о том, какая она миниатюрная и совершенная, и мне пришлось согласиться с ними. Они могли бы быть двойняшками.
– Ты женат, амиго.
– Возможно, но я еще не умер. – Рамон снова усмехнулся и с озорным видом подмигнул. – Помнишь, как мы с тобой, Маноло и Хуаном Грисом уговорили проституток на улице Авиньо обслужить нас за полцены?
– Да, и я помню, что Хуан получил взамен, – язвительно заметил Пикассо.
