в первые же дни Игр — это выделяло меня из толпы. Делало особенным. И опасным.
— Меня зовут Олег… — я запнулся, задумавшись, какую фамилию назвать. — Псковский, — закончил я, решив не осложнять ситуацию. — До недавнего времени я не планировал участвовать в Играх, но обстоятельства сложились иначе.
Я сделал паузу и оглядел парней и девчонок, сидящих за столом. Они смотрели на меня с безразличием, любопытством, страхом и завистью. Разные эмоции на разных лицах, но главное — во взглядах не было откровенной вражды.
— Что я умею лучше всего? — я сделал вид, что задумался. — Я хорошо фехтую. И у меня неплохо получается принимать быстрые решения в экстремальных ситуациях.
Это было правдой — по крайней мере, насколько я мог судить по последним дням. Я не был уверен, что это врожденные таланты, скорее навыки, выработанные обстоятельствами. Но они помогли мне выжить, и это уже немало.
— Я надеюсь… — я посмотрел на Свята, затем на остальных ариев, — что мы сможем работать вместе, как команда. Потому что только так мы сможем выжить.
Последняя фраза вырвалась сама собой, и я удивился тому, насколько искренне это прозвучало. Я действительно верил в то, что сказал. Может быть, нас и хотят стравить между собой, но единственный способ постоять за себя — это объединиться.
Я сел, чувствуя странное облегчение, словно выполнил какой-то важный ритуал. И судя по взглядам некоторых ариев — задумчивом, оценивающим, но не враждебным — мои слова о единстве не остались без внимания. Возможно, не я один думал об этом.
Суздальского никто не вспоминал. Ни словом, ни жестом. Будто его никогда не существовало. Эта быстрая адаптация, способность вычеркнуть человека из памяти, как только он перестал существовать физически, была защитной реакцией, но мне было сложно ее принять. Неужели это и есть наше будущее? Мир, где смерть становится такой обыденностью, что о мертвых забывают, едва успев вытереть их кровь с клинков?
— Ну вот, теперь вы все знакомы официально, — удовлетворенно заключил Наставник. — С завтрашнего дня начнутся изнуряющие тренировки. Вам предстоит научиться управлять Рунами, познать их Силу и возможности. А главное — научиться выживать.
Он сделал паузу, как будто собираясь сказать что-то еще, но передумал. Вместо этого просто махнул рукой.
— А сейчас — отбой. Завтра будет тяжелый день. — Псковский, задержись на пару минут!
Я замер, внутренне напрягшись. Почему он хочет поговорить со мной наедине? Что еще я сделал не так?
Арии стали расходиться, бросая на меня любопытные взгляды. Одни ухмылялись, другие сочувственно качали головами. Все они думали, что меня ждет наказание или выговор.
Свят тоже поднялся, но задержался у выхода, глядя на меня вопросительно. Я кивнул ему — иди, все в порядке. Хотя на самом деле не был в этом уверен.
Когда все кадеты покинули палатку, Гдовский подошел ко мне. Вблизи он казался еще более грозным — высокий, жилистый, с глазами, видевшими слишком много смертей, чтобы их можно было чем-то удивить.
— За мятеж на корабле я должен был казнить тебя сразу на берегу, — начал он без долгих предисловий, — но Долг Крови перед твоим отцом…
Я затаил дыхание, ожидая, что наставник произнесет фамилию «Изборский» и подтвердит, что мой отец — он, а не синеглазый мясник!
— Когда вернешься домой, передай князю Псковскому, что долг я вернул, — закончил Гдовский, глядя мне прямо в глаза.
Псковскому, не Изборскому! В глубине души я уже принял правду, но…
— А если я не вернусь? — спросил я просто для того, чтобы что-то сказать.
— Я уверен, что ты вернешься, — в глазах Гдовского мелькнуло одобрение. — У тебя хватка настоящего рунного воина. И ты не боишься принимать нестандартные, рискованные решения. Это ценно. Особенно на Играх.
Он немного помолчал, а затем добавил:
— Можешь идти, но больше не нарывайся — я не буду спасать твою задницу бесконечно!
— Спасибо! — поблагодарил его я, развернулся, сделал пару шагов, а затем обернулся.
— Последняя просьба: не ставьте против меня Свята…
Гдовский удивленно вскинул брови, а затем его губы растянулись в насмешливой улыбке.
— Ты часом не влюбился?
Что-то щелкнуло в моей голове. Подобно тому, как перегорает предохранитель, когда по проводам проходит слишком сильный ток. Руны на запястье вспыхнули золотом, с такой яркостью, что, казалось, прожгут кожу. Гнев заполнил все мое существо — чистый, незамутненный, первобытный. Но я сдержался и не сказал в ответ ничего.
Наставник все прочитал по моему лицу и нахмурился.
— Я пошутил, Олег, — сказал он спокойно. — Спровоцировал тебя, а ты повелся, как мальчишка. Не позволяй Рунам взять над собой верх! И не играй в благородство, это может стоить тебе жизни! А теперь иди — Свят ждет тебя за порогом.
Я пошел к выходу, запоздало осознав, что продемонстрировал слабость, когда озвучил свою просьбу. Недопустимую слабость для того, кто хочет выжить на Играх. А еще я позорно провалил проверку, позволив эмоциям взять верх над разумом.
— Знаешь, почему большинство ариев не выживает на Играх? — вдруг спросил Гдовский, остановив меня у выхода.
Я замер, но не обернулся.
— Не потому, что они недостаточно сильны, или недостаточно умны, или недостаточно подготовлены, — продолжил он. — А потому, что они слишком быстро теряют себя. Становятся либо животными, дерущимися за кусок мяса, либо идеалистами, верящими, что можно изменить правила игры. И те, и другие обречены.
— А кто же выживает? — спросил я, все еще стоя к нему спиной.
— Те, кто находит баланс, — ответил Гдовский. — Те, кто помнят, что они люди, но не забывают, что в них живет зверь. Те, кто принимают правила игры, но играют по ним с умом. Те, у кого есть цель — настоящая цель, за которую можно умереть. И ради которой стоит жить.
Я обернулся. В глазах Гдовского проявилось нечто новое — не холодная оценка, не профессиональный интерес наставника, а простая человеческая эмпатия.
— У тебя есть такая цель, — уверенно произнес он, и это был не вопрос, а утверждение. — Держись за нее. Она поможет тебе не потеряться в этом аду.
Я кивнул, не найдя слов для ответа, и вышел из палатки.
Прохладный ночной воздух освежил разгоряченное лицо. Я глубоко вдохнул, попытавшись успокоиться. Руны на запястье все еще светились, но уже менее ярко — отголоски недавней вспышки
