до Псковского.
Меч вошел точно, разрезая плоть, хрящи и сосуды одним плавным движением. Брызнула кровь, заляпав мою одежду и лицо теплыми каплями. Я поморщился, но не отвернулся и клинок из раны не вынул.
Суздальский воздрогнул, его глаза открылись, а затем остекленели. Тело несколько раз содрогнулось в последних конвульсиях, и обмякло.
Я ощутил странное чувство дежавю. Снова смерть от моей руки. Снова чужая жизнь, оборванная моим клинком. Но теперь это не вызвало во мне такого шока и отторжения, как убийство Алекса. Словно моя душа покрывалась броней, становилась менее восприимчивой. И это пугало больше, чем сам акт убийства.
Пронзительная боль обожгла каждую клеточку тела, и я с трудом удержался, чтобы не закричать. Рухнул на колени, как Суздальский минуту назад, и выгнул спину назад, запрокинув голову к небу, невидимому за мерцающим рунным куполом.
Многочисленные порезы, нанесенные Суздальским, затягивались и дарили сладкую боль. Когда она оставила мое возрожденное тело, я посмотрел на левое запястье. Рядом с первой Руной, похожей на стилизованную букву «F», появилась вторая — напоминающая перевернутую «U» с небольшими зазубринами.
Уруз. Руна дикого тура, древнего быка. Символ неукротимой силы, мощи, выносливости. И еще — мужской энергии, говоря языком эзотериков. Я чувствовал, как меняется тело — мышцы становятся плотнее, кости крепче, а кожа — прочнее.
Еще более странными были изменения в восприятии. Словно кто-то снял фильтр, и мир вокруг стал ярче, четче и многомерней. Я улавливал детали, которые раньше ускользали от внимания — тончайшие узоры на камнях арены, микроскопические капли пота на лицах ариев за рунным полем, дрожь воздуха вокруг барьера.
Менялось не только тело. Менялось ощущение себя. Я чувствовал силу, текущую по моим венам, древнюю и мощную, как сама земля. Силу, которая была со мной с рождения, но только теперь начала раскрываться в полной мере.
— Ну вот и славно, — Наставник шагнул в круг сразу, как только погасло Рунное поле. — Думаю, вердикт ясен: посредством священных Рун Бог признал княжича Суздальского виновным и казнил руками княжича Псковским. Воля Единого исполнена!
Напыщенная речь Гдовского напоминала пародию. На мгновение я усомнился: а не смеется ли он над всеми нами и над системой, частью которой является? Но затем увидел его глаза — в них не было иронии, только холодный профессионализм и удовлетворение. Словно все развивалось по его плану.
— Поздравляю со второй Руной, — Наставник хлопнул меня по плечу, выдернув из задумчивости. — Руна Уруз. Символ древнего тура, олицетворяющий силу, выносливость и, — он усмехнулся, — мужскую потенцию. Очень полезное приобретение. Можешь быть свободен.
Я бы предпочел оказаться свободным в более широком смысле слова, но об этом говорить не стал. Медленно покинул арену, чувствуя себя актером, отыгравшим финальную сцену и теперь не знающим, что делать за кулисами.
— Я забираю оружие княжича Суздальского в качестве трофея, — громко заявил я, обернувшись, и нагло посмотрел в глаза Гдовского. — Как это делали наши предки!
— Ты действуешь в рамках правил, — согласился наставник, улыбнувшись одними глазами.
— И дарю свой трофей княжичу Святославу Тверскому! — уведомил я и пошел прочь.
Арии расступались передо мной, образуя живой коридор. Их взгляды источали гремучую смесь эмоций: страх и уважение, брезгливость и зависть, презрение и обожание.
Большинству убийства еще претили, но каждый понимал — скоро всем придется стать такими же. Или умереть. И в их глазах уже не было осуждения — только молчаливое осознание того, что выбор был сделан за них задолго до их рождения.
Я шел сквозь этот коридор из тел и взглядов, ощущая себя одновременно победителем и проигравшим. Да, я выжил. Да, я стал сильнее. Но какой ценой? Кем я стану к концу Игр? Если, конечно, доживу до этого момента.
Я посмотрел на свои руки, держащие два окровавленных меча. Кровь на коже уже начинала подсыхать, становясь темно-бурой, почти черной. Кровь на руках — метафора, ставшая реальностью.
Свят ждал меня у Крепостной стены. Мы молча обнялись, и он принял окровавленный меч Суздальского из моих рук. Я был благодарен за это молчание. Оно говорило больше, чем любые слова поддержки.
Над головой раскинулось ночное небо, усыпанное звездами — такими яркими и четкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Легкий ветерок ласкал лицо, словно пытался смыть невидимую кровь с моей совести.
Царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в защитном рве. Красота этого мира контрастировала с его чудовищной жестокостью, создавая почти физически ощутимый диссонанс.
— Они заставляют нас убивать друг друга не ради защиты от Тварей, — тихо сказал я Святу. — А чтобы превратить нас в Тварей.
Тверской молча кивнул и положил руку мне на плечо. Крепкую, надежную руку старого друга, хотя мы были знакомы всего два дня. Но два дня в этом аду стоили десятилетий обычной жизни.
— Я был неправ, когда набросился на тебя около погребального костра, — тихо произнес он. — Либо ты принимаешь правила игры, либо игра пожирает тебя изнутри. Целиком. С потрохами. Это как песок в пустыне — можешь сколько угодно возмущаться, что он забивается в обувь, но либо вытряхиваешь его и идешь дальше, либо сидишь на месте и ждешь, когда тебя занесет по самую макушку.
Я смотрел на него, пытаясь осмыслить сказанное. Свят был прав, как бы мне ни хотелось это отрицать. Мир не изменится от моих нравственных метаний. Мне нужно приспособиться к нему, чтобы выжить. Чтобы отомстить.
— Ты прав, — сказал я после паузы. — Но мне кажется, что я теряю в этой гонке себя. Что от прежнего Олега скоро ничего не останется.
— А кто такой «прежний Олег»? — Свят улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Такой же мальчишка, как я, который жил в уютном мирке, верил в справедливость и никогда не видел крови, кроме своей собственной, когда сдирал коленки? Тот Олег исчез в то утро, когда ты оказался на Играх!
Мне хотелось признаться, что прежний я исчез еще раньше, когда Псковский убил мою семью. Правда царапала горло и просилась наружу. Я жаждал рассказать ему все — о смерти моей семьи, о предательстве Псковского, о моей настоящей личности, о том, что мы с ним родственники. Но что-то удерживало меня. Страх? Недоверие? Или простая осторожность?
На Играх Ариев каждое слово может стать оружием. Каждый секрет — потенциальной уязвимостью. Я уже почти доверял Святу, но «почти» — не то же самое, что
