достаточно, чтобы увидеть, какую чудовищную ошибку, похоже, он совершил, ибо лицо человека, которого он собрался убить, было лицом цветущей молодости и незапятнанной чистоты. Казалось, юноше чуть больше двадцати, да и то вряд ли. Едва ли он был старше его сестры, когда они расстались с нею много лет назад. Было очевидно, что это не тот, кто ее погубил.
Джеймс отпустил Дориана и отошел.
– Боже мой, боже мой! – воскликнул он. – Я ведь чуть было не убил вас.
Дориан Грей с облегчением выдохнул.
– Вы едва не совершили ужасное преступление, приятель, – сказал он, строго посмотрев на моряка. – Пусть это будет вам уроком. Никогда не берите отмщение на себя.
– Простите, сэр, – пробормотал Джеймс Вейн. – Я обманулся. Случайные слова, услышанные в этом проклятом притоне, направили меня по ложному следу.
– Идите-ка лучше домой и уберите пистолет, иначе попадете в беду, – сказал Дориан и, развернувшись на каблуках, медленно пошел вниз по улице.
Джеймс Вейн остался стоять на мостовой, так и не опомнившись от ужаса. Он весь дрожал. Через некоторое время черная тень, которая проскользнула вдоль мокрой от дождя стены, вышла на свет и, крадучись, подобралась к нему. Джеймс почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки, и, вздрогнув, оглянулся. Это была одна из тех женщин, что пили в баре.
– Почему ты его не убил? – прошипела она, вплотную приблизив к нему свое помятое лицо. – Я знаю, что ты пошел за ним следом, когда выскочил от Дэли. Дурачок! Надо было его убить! У него куча денег, и он злодей, каких мало.
– Он не тот, кого я ищу, – ответил моряк. – И чужие деньги мне не нужны. Мне нужна жизнь одного человека. И этому человеку сейчас должно быть около сорока. А этот еще почти мальчик. Благодарение богу, на моих руках нет его крови.
Женщина горько рассмеялась.
– Еще почти мальчик! – передразнила она. – Слушай, без малого восемнадцать лет назад по милости этого Прекрасного Принца я стала тем, что я есть.
– Врешь! – воскликнул Джеймс Вейн.
Женщина подняла руку к небесам:
– Видит Бог, я говорю правду!
– Видит Бог?
– Не сойти мне с этого места, если вру. А этот тип хуже всех тех, кто сюда ходит. Говорят, за красивое лицо он продал душу дьяволу. Я познакомилась с ним без малого восемнадцать лет назад. С тех пор он почти не изменился. Не то что я, – добавила она со слабой усмешкой.
– Клянешься?
– Клянусь, – сорвалось хриплым эхом с ее тонких губ. – Только ты не выдавай меня, – жалобно заныла она. – Боюсь я его. Лучше дай мне денежек на ночлег.
Джеймс с проклятиями ринулся к перекрестку, но Дориан Грей исчез. Когда моряк оглянулся, женщины уже тоже не было видно.
Глава XVII
Неделю спустя Дориан Грей сидел в оранжерее своего поместья Сэлби-Роял, беседуя с хорошенькой герцогиней Монмут, гостившей там вместе со своим утомленным жизнью шестидесятилетним мужем. Наступило время пить чай, и нежный свет большой лампы под кружевным абажуром падал на изящный фарфор и чеканное серебро сервиза. Чай разливала герцогиня. Ее белоснежные руки грациозно двигались среди чашек, и полные алые губы улыбались чему-то, что только что прошептал ей Дориан. Лорд Генри смотрел на них, полулежа в плетеном кресле с шелковым покрывалом. На персиковой оттоманке сидела леди Нарборо и делала вид, что слушает, как герцог описывает бразильского жука, последний экземпляр своей коллекции. Трое молодых людей в изысканных смокингах передавали дамам кексы. За чаепитием собралось двенадцать человек, и завтра ждали еще гостей.
– О чем это вы беседуете? – спросил лорд Генри, неторопливо приблизившись к столу и поставив свою чашку. – Надеюсь, Глэдис, Дориан поведал тебе о моих намерениях все переименовать. Чем не прекрасная идея!
– Но мне не нужно новое имя, Гарри, – со смехом сказала герцогиня, поглядев на него прелестными глазами. – Мое имя меня вполне устраивает, и я уверена, что мистер Грей так же, как и я, доволен своим.
– Моя дорогая Глэдис, я бы ни за что на свете не поменял ваши имена. Они идеально вам подходят. Я имел в виду цветы. Вчера я срезал орхидею для бутоньерки. Чудесный пятнистый цветок, который производит впечатление не меньше, чем семь смертных грехов. Не ожидая подвоха, я спросил у садовника, как называется эта орхидея. Он ответил, что у меня в руке прекрасный образчик «робинзонианы» или чего-то подобного, столь же ужасного. Приходится с грустью признать, что мы утратили способность давать вещам красивые имена. Имя – это всё. Я никогда не выступаю против поступков. Но всегда готов поспорить из-за слов. По этой самой причине я ненавижу грубый реализм в литературе. Автора, способного назвать лопату лопатой, следует заставить ею работать. Больше он ни на что не годится.
– Тогда как же нам называть тебя, Гарри? – спросила герцогиня.
– Имя ему Принц Парадокс, – ответил за него Дориан.
– Точнее не скажешь! – воскликнула герцогиня.
– Ни за что не соглашусь! – рассмеялся лорд Генри, усаживаясь в кресло. – От ярлыков бывает невозможно избавиться! Я отказываюсь от этого титула.
– Принцам не положено отрекаться, – предостерегающе произнесли милые губки.
– Хочешь, чтобы я защищал свой трон?
– Хочу.
– Я несу миру истины будущего.
– А я предпочитаю ошибки настоящего, – парировала она.
– Ты разоружила меня, Глэдис, – ответил он, почувствовав, как нравится герцогине быть своевольной.
– Я отняла у тебя щит, Гарри, но не копье.
– Я никогда не сражаюсь с красотой, – сказал он, сделав галантный жест.
– И в этом твоя ошибка, Гарри, поверь. Ты слишком ценишь красоту.
– Как ты можешь так говорить? Признаюсь, я и вправду считаю, что лучше быть красивым, чем добродетельным. Но, с другой стороны, я первым готов заявить, что лучше быть добродетельным, чем уродливым.
– По-твоему, выходит, что уродство – это один из семи смертных грехов? – удивилась герцогиня. – Отчего же тогда ты уподобляешь смертным грехам орхидею?
– Уродство – это одна из смертных добродетелей, Глэдис. Тебе не следует преуменьшать их значимость, ибо ты твердый сторонник консерваторов. Пиво, Библия и семь смертных добродетелей сделали нашу Англию такой, какая она есть.
– Стало быть, ты не любишь свою страну? – не унималась герцогиня.
– Я в ней живу.
– Чтобы иметь возможность ее критиковать!
– А ты бы хотела, чтобы я согласился с мнением Европы? – поинтересовался лорд Генри.
– И что они о нас говорят?
– Что Тартюф эмигрировал в Англию и открыл там лавку.
– Ты сам придумал эту остроту, Гарри?
– Дарю ее тебе.
– Но я не смогу пустить ее в оборот. Слишком уж похоже на правду.
– Не бойся. Наши соотечественники никогда не способны узнать собственное изображение.
– Они люди практичные.
– Скорее хитрые. Когда высчитывают приход и расход, они уравновешивают глупость богатством, а порок лицемерием.
– И все же мы совершали великие дела.
– Великие дела были нам навязаны, Глэдис.
– Но мы несли эту ношу.
– Только до фондовой биржи.
Герцогиня покачала головой.
– Я верю в наш народ! – воскликнула она.
– Он являет собою пример выживания самых нахальных.
– Ему присуще развитие.
– Меня больше привлекает упадок.
– А что ты скажешь об искусстве? – спросила она.
– Это болезнь.
– Любовь?
– Иллюзия.
– Религия?
– Модная замена верованиям.
– Да ты скептик!
– Ни в коем случае! Со скептицизма начинается вера.
– Тогда кто же ты?
– Определить – значит ограничить.
– Дай подсказку.
– Все нити рвутся. Ты заблудишься в лабиринте.
– Ты меня озадачиваешь. Давай поговорим о ком-нибудь другом.
– Наш хозяин – вот прекрасная тема. Много лет назад его называли Прекрасным Принцем.
– Ах, не напоминай мне об этом! – воскликнул Дориан Грей.
– Наш хозяин сегодня не в духе, – ответила герцогиня, покраснев. – По-моему, он полагает, что Монмут женился на мне исключительно из научного интереса: не мог найти лучшего экземпляра современной бабочки.
– Ну, надеюсь, он не станет тыкать в вас булавками, герцогиня, – засмеялся Дориан.
– Моя горничная делает это постоянно, мистер Грей, когда на меня разозлится.
– Из-за чего же она злится, герцогиня?
– Из-за самых банальных вещей, уверяю вас, мистер Грей. Обычно она злится, если я прихожу домой без десяти минут девять и говорю ей,
