Читаем без скачивания Ганнибал: Восхождение - Томас Харрис

Ганнибал открыл глаза.

— Ты еще можешь видеть? — Грутас помахал перед глазами Ганнибала длинным лезвием стилета. — Отлично! Тогда смотри сюда! — Грутас встал перед леди Мурасаки и легко провел острием по ее щеке сверху вниз, едва касаясь кожи. — Я мог бы навести некоторый румянец на ее щечки. — Он вонзил стилет в спинку кресла рядом с ее головой. — Или понаделать в ней новых отверстий для секса.

Леди Мурасаки не произнесла ни слова. Ее глаза неотрывно смотрели на Ганнибала. Его пальцы дрогнули, рука чуть передвинулась к голове. Его глаза переместились с леди Мурасаки на Грутаса, потом обратно. Леди Мурасаки подняла взгляд на Грутаса. На лице ее было написано возбуждение пополам с мукой. Она могла быть прекрасной в любой момент, стоило ей только захотеть. Грутас нагнулся и грубо поцеловал ее, с силой прижав ей губы к зубам и разбив их, его лицо врезалось в ее лицо, его тяжелое, невыразительное лицо побледнело, бледные глаза ни разу не моргнули, когда он полез ей под блузку.

Ганнибал сунул руку за голову и вытащил из-под воротника кинжал танто — его лезвие было в крови и имело вмятину от пули Грутаса.

Грутас моргнул, лицо конвульсивно дернулось от боли, колени подогнулись, и он упал с располосованными подколенными сухожилиями. Ганнибал вылез из-под него. Леди Мурасаки, привязанная за щиколотки к креслу, ударила Грутаса головой в лицо. Он попытался поднять пистолет, но Ганнибал ухватился за ствол, задрал его вверх, выкручивая у него из руки, пистолет выстрелил, и Ганнибал резанул Грутаса по запястью. Пистолет выпал и заскользил по полу в угол. Грутас поволокся за ним, сумев приподняться на локтях, потом встал на четвереньки, скользя коленями по полу, снова упал и снова подтянулся на руках вперед, как животное со сломанным позвоночником, сбитое на шоссе машиной. Ганнибал разрезал веревку на руках леди Мурасаки, она вырвала стилет из спинки кресла и сама освободила себе щиколотки, встала и отошла в угол. Ганнибал с окровавленной спиной перекрыл Грутасу дорогу к пистолету.

Грутас остановился и, стоя на четвереньках, посмотрел Ганнибалу в лицо. Его всего охватило какое-то странное спокойствие. Он смотрел снизу вверх на Ганнибала своими бледными глазами цвета арктического льда.

— И вместе мы поплывем к смерти, — произнес он. — Я, ты, твоя мачеха, которую ты трахаешь, все люди, которых ты убил.

— Это были не люди.

— Каков оказался Дортлих на вкус? Похоже на рыбу? А Милко ты тоже съел?

— Ганнибал, — сказала леди Мурасаки из своего угла, — если Попиль получит Грутаса, то, вероятно, не станет заниматься тобой. Ганнибал, послушай меня, отдай его Попилю.

— Он съел мою сестру.

— Ты тоже ее ел, — сказал Грутас. — Что ж ты себя не убьешь?

— Я ее не ел. Это ложь.

— А вот и нет! Добренький Кухарь скормил ее тебе вместе с бульоном! И теперь тебе надо убить всех, кто об этом знает, так? Но теперь и эта женщина тоже знает, стало быть, тебе и ее следует убить.

Ганнибал зажал руками уши, в одной он все еще держал окровавленный кинжал. Повернулся к леди Мурасаки, ища ее глаза, подошел к ней, прижал ее к себе.

— Нет, Ганнибал, это все ложь, — сказала она. — Отдай его Попилю.

Грутас рванулся к пистолету, продолжая повторять:

— Ты съел ее, ты был в полубессознательном состоянии, только жадно глотал каждую ложку…

— НЕ-Е-Е-Е-Т! — отчаянно крикнул Ганнибал, подняв лицо к потолку, и прыгнул к Грутасу, занося кинжал. Наступил на пистолет, несколькими взмахами клинка располосовал ему все лицо, написав на нем большое «М», и закричал: — М — за Мику! М — за Мику! М — за Мику!

Грутас лежал на спине, распростертый на полу, а Ганнибал все полосовал его кинжалом, выписывая свои «М».

Сзади раздался крик. В кровавом тумане сверкнул выстрел. Ганнибал ощутил пламя выстрела над годовой. Он не понял, ранило его или нет. Он обернулся.

Сзади стоял капитан, спиной к леди Мурасаки, и сбоку из-под его нижней челюсти торчала рукоять стилета, а кончик его лезвия перерезал ему аорту. Пистолет выскользнул из ладони капитана, и он рухнул лицом вниз.

Ганнибал едва стоял на ногах, его лицо превратилось в кровавую маску. Леди Мурасаки закрыла глаза. Она вся дрожала.

— Вы не ранены? — спросил он.

— Нет.

— Я люблю вас, леди Мурасаки, — сказал он. И пошел к ней.

— Что осталось в тебе, чтобы любить? — спросила она и выбежала из каюты, вверх по трапу, через фальшборт — и безукоризненным прыжком, без всплеска нырнула в воду канала.

Плавучий дом тихо ткнулся в берег канала.

На «Кристабели» оставался один Ганнибал — вместе с мертвецами. Их глаза быстро стекленели. Мюллер и Гассман теперь уже на нижней палубе, у подножия обоих трапов. Грутас, исполосованный кинжалом и весь в крови, лежит в каюте, где и умер. Каждый из мертвецов держит в руках фаустпатрон, как куклу с огромной головой. Ганнибал вытащил из оружейного стеллажа последний фаустпатрон и привязал его в машинном отделении так, что его здоровенная реактивная противотанковая головка оказалась в двух футах от топливного бака. В судовом барахле нашел кошку, потом привязал веревку от нее к спусковому крючку фаустпатрона, установленному на оружии сверху. Он стоял на палубе с кошкой в руке, пока судно тихонько продвигалось вперед, то и дело легко ударяясь о каменную облицовку канала. С палубы ему были видны вспышки фонарей на мосту. Слышались крики и лай собаки.

Он бросил кошку в воду, и привязанная к ней веревка змеей скользнула следом. Ганнибал спрыгнул на берег и пошел прочь через поля. Назад он не оглядывался. Когда он прошел метров четыреста, грохнул взрыв. Он почувствовал, как взрывная волна ударила его в спину, и воздух с шумом пронесся над ним. Осколок металла упал в поле позади него. Судно яростно пылало в канале, в небо столбом летели искры, закручиваясь спиралью в исходящем от огня жаре. Следующие взрывы развалили горящие бимсы и швырнули их, кувыркающихся, в воздух, когда рванули головки остальных фаустпатронов.

С расстояния в милю он видел вспышки проблесковых маячков полицейских машин возле шлюза. Назад он не пошел. Он направился дальше через поля, и его нашли уже после восхода солнца.

57

Обращенные на восток окна штаб-квартиры парижской полиции в теплые месяцы года во время завтрака обычно сплошь оккупировали молодые полицейские в надежде увидеть Симону Синьоре[86], пьющую утренний кофе на террасе своего дома, выходящего на соседнюю площадь Дофина.

Инспектор Попиль подошел к своему столу, не подняв взгляда даже тогда, когда разнеслась весть, что двери на террасу киноактрисы открылись, и остался невозмутим, когда раздался всеобщий стон — на террасе появилась всего лишь служанка, вышедшая полить цветы.

Его собственное окно было распахнуто, до него доносились отдаленные звуки коммунистической демонстрации на набережной Орфевр и на Новом мосту. Демонстранты — по большей части студенты — скандировали: «Свободу Ганнибалу! Свободу Ганнибалу!» Они несли плакаты «Смерть фашизму!» и требовали немедленного освобождения Ганнибала Лектера, который теперь стал в некотором роде знаменитостью. Читатели в своих письмах в «Юманите» и «Канар эншен» защищали его, а «Канар» даже опубликовала фотографию горящих остатков «Кристабель» с подписью «Людоеды поджариваются».

Трогательные детские воспоминания о блестящих результатах коллективизации, также опубликованные в «Юманите» в виде статьи за подписью самого Ганнибала, были контрабандой вынесены из тюрьмы и добавили ему популярности среди сторонников коммунистов. Он с такой же готовностью написал бы и для изданий самого крайне правого толка, но правые были не в моде и не могли выйти на демонстрацию в его поддержку.

Перед Попилем лежал меморандум из прокуратуры с запросом, какие именно обвинения можно реально предъявить Ганнибалу Лектеру. В свете царящих настроений возмездия — l’epuration sauvage[87], — сохранившихся после войны, приговор за убийство фашистов и военных преступников должен был быть абсолютно обоснованным, но даже полностью справедливый, он все равно будет политически непопулярен.

Убийство мясника Поля Момуна имело место много лет назад, и единственной уликой служил аромат гвоздичного масла, отмечал прокурор. «Поможет ли взятие под стражу этой женщины Мурасаки? Может быть, ее можно обвинить в тайном сговоре и соучастии?» — спрашивал прокурор. Инспектор Попиль отверг идею об аресте женщины Мурасаки.

Конкретные обстоятельства смерти ресторатора Кольнаса, или «скрывающегося фашиста, ресторатора и дельца черного рынка», как его именовали газеты, так и не были выяснены. Да, на его темечке имелась дыра непонятного происхождения, а его язык и небо были проткнуты неизвестными лицами. Он стрелял из револьвера, что подтверждено парафиновой пробой.