— Трудно сказать. Мы уже рядом... Должны быть рядом.
Трайнис крутил головой по сторонам. Взгляд его цепко прыгал по чаще. Часто он поглядывал вверх — видимо, тоже заметил золотистое роение в солнечном луче под сводами леса, но ничего не сказал. Это теперь действительно было не важно.
— Роман, — твердо сказал Лядов, — вечереет. Надо как можно дальше оторваться от этих тварей. Хуже мне уже не будет. А вот если мы опоздаем...
Вадковский махнул рукой:
— Тогда перекусим стоя.
Он закинул ремень контейнера на шею и держал его на животе на манер подноса. Поели на скорую руку.
— Ты прямо как лотошник, — заметил Лядов, сосредоточенно с усилием жуя концентрат. В глазах его не мелькнуло ни намека на улыбку.
Съели по половине мясного брикета. Воды оставалось три фляги. Правда, были еще одна бутылка вина полная и одна уполовиненная.
Выпили по три глотка воды. Лядова заставили выпить пять. В ответ на его протесты Вадковский спокойно сказал:
— Потеряешь силы — тащить тебя на самодельных носилках будет гораздо сложнее. Ну что — двинулись?
— Потопали, — отозвался Трайнис.
Вадковский наконец определил выражение его лица — хмурое недоумение. «А ты говорил — „на симуляторе“, — подумал Роман. Симулятор и вообще земные реалии вспоминались с некоторым трудом. Многое казалось лишним, нелепым. Удивляли собственные поступки и слова в той или иной ситуации. Мир Камеи был проще, честнее и жестче.
Оглядевшись, споро зашагали.
То ли от резкого начала движения, то ли от спада дневной жары почудилось, что оголенных частей тела коснулась прохлада. Не рано ли, забеспокоился Вадковский, и тут же забыл об этом. Пора уже было выходить на опорную точку. Но точка не появлялась. И сделать ничего нельзя было, оставалось только идти этой темнеющей лощиной.
Трайнис опасно нес тесак — лезвием на плече. Значит, постоянно напрягает руку, мельком подумалось Вадковскому. Зато оружие в момент опасности срывается в боевое положение мгновенно. Вадковский мысленно похвалил спутника. «Вот опять, — подумал он, — полузнакомое слово. Вернее, редко используемое в данном контексте. Спутник. Почему я его вспомнил?..» И он сразу забыл об этом. Надо было идти вперед, а лощина и не думала кончаться.
Как-то незаметно истек следующий час. Потом еще полчаса. Прямые лучи солнца над головой пропали.
Вадковский ощущал глухое беспокойство. В животе иногда появлялся медленно стягивающийся холодный узел, из-за которого слабели ноги, а взгляд начинал затравленно метаться по темной массе деревьев. Это было незнакомое ощущение. Но оно быстро проходило, едва Вадковский, стиснув зубы, ускорял шаг.
Потемнело существенно. Чаща стала теснее, деревья сгрудились, нависли, разглядывая крошечных путников у своего подножия. Наверное, перешептываются с интересом, удивляются.
Уже можно было обмануться в определении расстояния до далекого предмета. И без того молчаливая и неподвижная чаща стала врастать в повисшую в воздухе темную пыль сумерек. Дальние деревья слились в мутный невыразительный барельеф. Вадковского на секунду охватила тоска. На Земле он очень любил ночь. А здесь даже мысль о возможности остаться наедине с ночной темнотой и деревьями вызывала простой и чистый, ничем не замутненный страх. Страх этот давал силы и гнал вперед. Такого страха, наверное, можно было не стыдиться. Вадковский отер потное лицо валиком закатанного рукава. Огляделся. Он уже не мог вспомнить, о чем только что думал. Где ориентир?
Трое снова остановились. Щелкнула крышка контейнера, булькнула вода. Один из них ел и пил, сидя на контейнере. Другой, повыше, что-то спросил у третьего. Тот в ответ покачал головой. Больше не было произнесено ни слова. Двое склонились над плечом сидящего, переглянулись, кивнули друг другу. Потом все трое быстро собрались и через пятьдесят шагов бесшумно исчезли среди стволов-великанов.
Лощина не кончалась.
Они уже давно шли не в цепочку, а рядом, поддерживая Лядова с обеих сторон.
Вадковский во всех подробностях начал рассказывать Трайнису, как выглядит следующий ориентир. Почему-то очень хотелось говорить. Хотелось расшевелить безразличную, стремительно исчезающую в темноте чащу. Хотелось услышать собственный голос, удостовериться, что ты не превратился в тупо шагающий механизм, забыв зачем и куда идешь.
Трайнис слушал молча, иногда повторяя: «Тише. тише».
Опять вокруг все было пепельным и черным, как сутки назад. Какие-то заблудившиеся в кронах кванты закатного света давали глазу ничтожную возможность видеть. Они уже несколько раз налетали в полумраке на ветки и царапались.
— Фонарик! — прохрипел Трайнис. Контейнер болтался у него на левом плече. В левой же руке было зажат тесак. Правой он тащил Лядова за пояс комбинезона.
— Нет, — упрямо отвечал Вадковский. — Мы дойдем.
Здоровой рукой Лядов обхватил его шею. В правой Вадковский держал пистолет, который уже давно не убирал в карман. Рукоять стала неудобно широкой и скользкой, сам пистолет сильно потяжелел.
Лес распался на отдельные глыбы мрака. Иногда какие-то неопределенно бледные пятна маячили перед глазами. Порой начинало казаться, что это ноги, а не глаза, чувствуют повышение уклона, и тогда они сворачивали в низину, в существовании которой уже не было никакой уверенности — может быть, они давно уже заблудились и идут не туда. Так как это было бы слишком страшно, о таком варианте никто не думал.
Лядов двигался молча, односложно отвечая на вопросы о самочувствии: «все нормально». Кажется, у него начала подниматься температура.
Вадковский стиснул зубы, чувствуя, как тяжелеет Слав-кина рука на шее, но выхода не было. После всех событий ночевать в чаще было неоправданным риском. Тем более зная, что где-то впереди есть более надежное для ночевки место.
— Вижу, — выдохнул Трайнис, притормаживая и поднимая голову. — Черт тебя побери, Рома, вижу! Ой, прости.
Вадковский вскинул голову.
— Где? — И расплылся в улыбке. — Все нормально. Вот именно — «шъерт побьери»!
Они остановились. Лядов покачивался, уронив голову на грудь; дышал тяжело и отрывисто.
Вадковский с наслаждением вытер лицо о скатанный рукав на предплечье. Снова посмотрел.
Пусть они ошиблись — взяли левее. Совсем немного — метров двести. А ведь могли промахнуться. Сейчас не понять, виновата ли чаща, где не видно ни зги, или курс был намечен второпях. Теперь это не важно. Главное, что справа, среди поредевших деревьев — что, как им уже известно, явный признак гористого поднятия, — высоко вверху слабо розовел кусочком фруктового сахара на фоне глубокого индиго предночного неба вертикальный выход камня. Стена. Щека. Как будто у крутого зеленого холма вертикальным ударом стесали одну сторону, до камня сняв дерн и деревья.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
