клетку, вытираю руку.
— Испачкал, когда помогал девушке с пола подобрать сумку, — говорю четко и ясно.
— Понятно, — цедит тот.
— А чего здесь крутимся, — снова с головы до ног осматривает меня.
— Я студент журфака, внештатный корреспондент одного из московских изданий. Нам дали задание изучить иностранцев и написать работу на тему, чем отличается советский человек от буржуя.
— Хорошее задание. Не знал, что такие бывают.
— Бывают, — вру с таким яростным настроем, что кэгэбистпроникается ко мне доверием.
— Если уже изучил, то иди давай. Не хочу, чтобы на тебя пожаловались, что ты глазеешь тут на иностранцев, как на обезьян в цирке.
— Хорошо.
Делаю морду кирпичом, иду на выход, подталкиваемый плечом кэгэбиста.
Уже на улице, пристраиваюсь к монолитной стене здания, вдыхаю с облегчением.
Хотя еще рано. Зачем я мучился, полдня убивал — результата — то явно пока нет.
Нащупываю в кармане пятьдесят рублей. На джинсы явно не хватит, цена за одну пару за сотку зашкаливает, впрочем, они мне ни к чему. Главное, с валютчиком встретиться.
План у меня такой, как только начнется обмен, я ему ксиву ментовскую суну в рожу, и наеду:
— Сдавай мне имена звонаревских парней, а лучше сразу расскажи, с кем у него контры были. Ну и всё в таком духе.
Спустя пять минут рядом со мной возникает всё та же молодая женщина в форме горничной, которую я вижу из — под темного короткого пальто. На ногах у дамочки по — прежнему туфельки, и моя взгляд невольно поглаживает ее стройные щиколотки.
Хороша шельма!
Скольжу по миловидному личику, касаюсь взглядом алых полуоткрытых губ.
— Ну?
— Гриша приболел, завтра будет валюта. И джинсы завтра.
Гриша⁈
— Игнатов Григорий? — спрашиваю вслух.
Глава 18
— Вы его знаете?
— Я уже менял у него, — быстро вру.
— Приходите завтра в четыре, он будет здесь. И джинсы ваши.
— Спасибо, милая девушка, — улыбаюсь ей. Она сладко улыбается в ответ, а я думаю о сексе с ней.
Какого ляда? Она такая сексапильная, что мозги отключаются.
Ну точно советская Мата Хари.
Девушка исчезает в дверях гостиницы, а я топаю пешком к автобусной остановке. Правда, за раздумьями не замечаю, как прохожу мимо, и прямиком с Тверской дуляю к МГУ, не раздумывая, сколько часов смогу пройти.
Итак, что мы имеем?
Гриша каким — то образом вошел в банду Звонарева?
Или он сразу там был?
Запчастей у этой головоломки так много, и раньше мне казалось, что они — разные. Но теперь я осознаю, что всё больше совпадений в этой истории, и все ниточки ведут к Марине Ольховской.
Или мне так кажется, и она — тот самый элемент, присутствующий везде. Она как вода — текучая и как стрелка показывает мне какие элементы складывать в единую картину.
Что же получается?
Из общения с Аней и Олей я вывел один знаменатель — они обе недолюбливают Нику, но вынуждены общаться с ней. Потому что однокурсницы, потому что так принято в советском обществе — все равны, ровнее никого нет.
Девушки закрывают глаза на социальное неравенство, которое не принято выпячивать при социализме, делают вид, что они с Никой равны.
Но Нике не удается сохранить хорошую мину при плохой игре. Она всем своим видом выпячивает принадлежность к другому слою. К тому, куда нет входа у таких как мы — у пролетариата.
Если Аня, пропитанная насквозь коммунизмом и стремящаяся к тому самому дню, когда всё будет принадлежать всем, и Оля, которой безразлично на регалии и выбравшая работу попроще, лишь бы не поддаваться тлетворному влиянию нехороших веяний больших возможностей и денег, выстояли, то Марина Ольховская приняла приглашение сокурсницы, и устроилась на работу в «Правду».
Похоже, она сто раз пожалела об этом позже, но дело было сделано, а Ника кукловодила такими как Маринка, заставляя делать то, что ей нужно.
Чужими руками разгребала жар, а потом присваивала лучшие статьи себе.
Нормально так устроилась барышня.
Но в этот раз что — то пошло не по обычному сценарию. Ольховскую отправили на специальное задание — она должна была прикупить пару сумок, пару югославских сапог с ценным мехом кролика, и представила ее Звонареву знакомая Ники, жена какого — то партийного начальника.
Снова эта Ника. Хочу стереть ее из своей памяти, она прям мешает мне, почему — то встревая в каждую логическую цепочку, выстроенную мною.
Что мы имеем?
Маринка вышла на Звонарева, чтобы написать разгромную статью о фарцовщиках — врагах народа. Так она познакомилась с будущим любовником. Интересно, сама влюбилась или он ее соблазнил?
Эта история напоминает мне другую, где главным фигурантом дела выступает Маруся Климова, та самая чекистка, влюбившаяся в блатного уркагана в двадцатых годах двадцатого века.
История любит повторения. А девчонки любят плохих парней, ничего тут не попишешь.
Возвращаюсь к Игнатову Грише, однокурснику Марины.
Как так вышло, что влюбленный в нее по уши парень — журналист, внезапно оказывается уголовником — валютчиком?
Может, он ведет журналистское расследование? Хочет сделать карьеру? Он же работает в типографии, карьера журналиста как — то не заладилась у него.
Вспоминаю невзрачную внешность парня, бегающие глазки. Не похож он на амбициозного. И всё тут. Рост по карьерной лестнице — это не про него.
Тогда остается одно предположение — парень пошел во все тяжкие, занялся валютой, чтобы подняться материально. Зачем?
Тут же отвечаю на свой вопрос — чтобы стать достойной кандидатурой в мужья для Марины.
А из этого следует, что Игнат меня надул — чувства его не угасли, а только набрали обороты.
Остается выяснить входит ли он в банду Звонаря или я вышел на него случайно?
Мысленный поток иссякает, и я возвращаюсь в реальность.
Твою ж мать!
На улице темным — темно. Смотрю на наручные часы «Стрела», подаренные мне дядей на восемнадцатилетие. Кое — как разглядываю стрелки в темноте. Время десять ноль — ноль вечера. Через час общага закроется, и я останусь ночевать на улице.
Выхожу на дорогу, поднимаю руку, возле меня останавливает автомобиль копейка.
Открываю дверь и едва открываю рот, чтобы спросить, не подкинут ли меня до МГУ, как вижу за рулем Костю.
— Спасибо, нет, — захлопываю дверцу со стороны улицы. Делаю два шага в сторону.
— Садись, подвезу. Не показывай характер, иначе на улице заночуешь! — рявкает он, открыв водительскую дверцу.
— Я лучше на скамейке заночую, чем с тобой сяду в одну машину! — огрызаюсь я.
— Чего такой дерзкий? Думаешь, тебя там сегодня только кэгэбэшники «сфотографировали»? Да тобой уже
