class="p1">Мне конец. Время 22–55.
Ускоряюсь, трусцой бегу к зданию.
22–59
Вваливаюсь, запыхавшись, в теплое помещение.
— Успел, шельмец, — охранник пропускает меня.
Спустя семь минут захожу в комнату. У парней горит настольная лампа, и они собрались вокруг письменного стола, разложили учебники, тетради с конспектами, чего — то зубрят.
— Что здесь происходит?
— Завтра зачет по античной литературе.
— Не — ет…
— Да, — Серега вскидывается, смотрит на меня вопросительно. — Ты какой — то не такой.
— Какой еще не такой? Как обычно всё — голодный и злой.
— Ужинай, мы тебе оставили жареную рыбу и капусту с макаронами. Хлеб, правда, закончился.
— Неужели нельзя было взять лишних пару кусочков из столовой?
— Можно, вот завтра пойди и возьми. На меня уже косятся, — злится Мишка. — Говорят, что наша комната съедает весь бесплатный хлеб и всю капусту. А еще при этом упоминают, что ты работаешь, и можешь позволить себе купить буханку хоть черного, хоть белого.
— Студенты, — выдыхаю зло.
— Вам не показалось, что прозвучало это слово оскорбительно? — усмехается Колян.
— Халявщики? Тебе тоже так послышалось? — злится Серега.
— Я не про это говорю, — огрызаюсь.
Парни забывают обо мне быстро, переключаются на игры разума античных философов, я же сбрасываю с себя одежду, переодеваюсь в домашнюю клетчатую рубашку с коротким рукавом и в трико.
Иду чистить зубы и умываться. Безумно хочется принять душ, но шуметь после одиннадцати вечера опасно для жизни. Прибежит кто — нибудь, снова начнет высказывать претензии, а я сегодня очень злой, могу и ответить.
Злой потому что, Игнатова не встретил. В гостинице запалился. А еще узнал, что мое имя уже на слуху не только у ментов, и бандитов, но и у настоящих уголовников. Если они решат, что я копаю под валютчиков, чтобы сдать их ментам — мне конец.
Где — то я ошибся. Не надо было лезть на рожон.
С другой стороны, мое слово пацана, против слова Зинки — Марты Хари, сделанной в СССР.
Если я найду убийцу Звонарева, Дед поверит мне. Волков и Ника тоже будут на моей стороне.
Что из этого следует?
Если мне поверят, то я выиграю очки. Ко мне начнут по — другому относиться.
Стоит отступить от любых вопросов с валютой. По крайней мере, мне теперь там светиться нельзя.
Но людям Волкова можно?
Стоит обратиться к майору Волкову, чтобы он дал оперативника для слежки за Игнатовым. Если мы докажем, что Гриша занимается валютой, тогда…
Что тогда?
Какая — то мысль крутится в мозгу, обрывается, улетает ее смысл, снова возвращается, зудит как комар. Что — то я упустил, то что напрягло меня сегодня больше всего… Костя… он говорил про «таких как я»… нет, он не может знать, что я попаданец, и знаю намного больше других.
Но он угрожал, что «они» следят за мной.
Твою мать!
Неужели у нас в стране Советов есть отдел в КГБ, который занимается попаданцами как пришельцами, и отслеживает каждый их шаг.
Хотелось бы ошибаться. Возможно, я устал от напряжения этого дня, вот и мерещится всякое дурное.
Так много баек я слышал за свою жизнь про кэгэбистов, что меня ничего не удивит. Даже если выяснится, что в их рядах есть такие как я, типа у них предчувствие, а сами всё знают наперёд. Для службы удобно.
Мысль обрывается, и я бью кулаком по раковине.
— Проблемы? — слышу у себя за спиной женский голос.
Вскидываюсь, с ужасом смотрю на отражение в зеркале, и вижу бледное лицо Лидии.
— Следишь за мной? В мужском туалете?
— Птичка на хвосте принесла, что ты едва сегодня успел попасть в общежитие.
— Ты еще спроси, куда я ходил, — мой голос становится стальным.
— Не буду, я тебе не мать.
— Серьезно? А я думал, что ты хочешь записаться ко мне в старшие сестры, как минимум, вечно вьешься рядом.
— Ты голодный? — тихо спрашивает Лидия.
— Есть немного. А тебе какое до меня дело?
— Я принесу тебе еды, — сообщает спокойно.
Твою дивизию. Что это значит. Немного не по себе.
— У меня завтра зачет по античной литературе, нет двух последних лекций, — бросаю ей. Раз уж она обо мне решила побеспокоиться, то по полной программе.
— Ты же присутствовал на них, — удивляется девушка, и бровки взлетают вверх.
— Мысли были заняты другим…
— Хорошо, найду, принесу. Через десять минут встречаемся на вашей кухне.
— Идет. Хлеба захвати пару кусков, — бросаю вслед удаляющейся Веселовой.
Возвращаюсь в комнату, убираю в тумбочку мыло и зубную пасту с щеткой, беру свой ужин — тарелку, обернутую белым марлевым полотенцем.
— Ты куда?
— На кухне поем, чтобы вас не дразнить запахами.
— Это точно, у меня уже в желудке урчит.
— Варенье там осталось в банке. Ешь, я не буду.
— А зря, сладкое улучшает память, — бормочет Мишка, борясь с дремой.
Последняя ночь перед сдачей зачетов всегда самая сложная.
Чего — то не знать в СССР — стыдно.
Орать в форточку «Халява приди» бесполезно. Зачет — не экзамен. На экзамене всё зависит от удачи и вытянутого билета, а на зачете могут устроить карусель — задать разом вопросов пять — десять, если будешь плавать.
Об этом я подумаю потом.
Пока же все мысли об ужине и о том, чего хочет от меня Веселова?
Ясное дело, что желает запрячь меня в какую — то упряжку, в которую по своей воле никто из студентов не соглашается встать.
Ладно, об этом я подумаю позже.
Сначала надо удовлетворить урчащий как мотор желудок.
Прихожу на кухню, а Лидия уже здесь. Разложила на подоконнике всё, что нашла…
Похоже искала она съестное не только в своем холодильнике, а по всему общежитию. Подоконник ломился от еды. Здесь было всё — красная рыба — она же килька в томатном соусе, шпроты, сваренные яйца, курица, отварной картофель и много — много хлеба.
— Ну ты даешь, Лидок! — хлопаю себя по бедру. Чешу голову пятерней.
— Не только тебе быть добытчиком, — девушка смотрит куда — то в сторону печальным взглядом.
— У тебя недобор в какую — то команду? — спрашиваю осторожно, присаживаясь на табурет.
— Ты руки помыл?
Точно мать ведет себя. В этом вся Лидочка.
— Помыл, — показываю ей руки.
На кухне горит только одна лампа, а в коридоре уже горит только тусклый ночной свет, но это не мешает моему зверскому аппетиту.
Не выслушав сколько и чего именно я должен буду, набрасываюсь на еду.
— Значит, ты у нас тоже добытчица? Умеешь вертеться, когда надо?
— Это оскорбление? — Лидия морщит тонкий носик, и смотрит печально.
— Сарказм!
