— Семён шагнул к ней, и в его голосе зазвенело отчаяние, которое он уже не пытался скрыть. — Сконцентрируйся на крупных артериях, на магистральных стволах, хотя бы аорту, хотя бы…
— Хватит, — Тарасов, не оборачиваясь от пациента, произнёс это негромко, но так, что все замолчали. Даже мониторы, казалось, притихли на долю секунды. — Он бредит. Мешает работать.
Семён осёкся. Посмотрел на Тарасова, на его широкую спину, на руки в перчатках, которые уверенно и точно устанавливали подключичный катетер, пользуясь тем, что Ордынская удерживала сосудистую стенку биокинезом. На Зиновьеву, которая маркировала пробирки быстрыми, экономными движениями. На Коровина, который молча готовил инфузионные растворы, выставляя флаконы в ряд с аккуратностью аптекаря.
Каждый делал своё дело и был на месте. Каждый работал.
А он стоял посреди палаты и кричал бессмыслицу.
— Захар Петрович, — Зиновьева повернулась к нему. — Выведи его. Пусть продышится.
Коровин завинтил крышку на последнем флаконе, вытер руки и подошёл к Семёну. Положил ладонь ему на плечо, широкую, тёплую, тяжёлую. Не грубо, но так, что Семён почувствовал: выбора нет.
— И пусть позвонит Илье, — добавила Зиновьева, не отрываясь от планшета. — Он сейчас не лекарь. Он родственник. А родственникам место в коридоре, не у койки.
Слова ударили больнее, чем крик. Именно потому, что были правдой.
Испуганный племянник, который вместо анамнеза предлагает яд василиска и магические щиты. Который мешает и стоит на пути у людей, которые пытаются спасти его дядю.
Коровин мягко, но неотвратимо развернул его к двери. Семён не сопротивлялся. Ноги пошли сами, механически, как у заведённой куклы.
В дверях он обернулся.
Дядя Леопольд лежал на каталке, серый, неподвижный, опутанный проводами и трубками. Тарасов склонился над ним, заканчивая постановку подключичного катетера. Зиновьева диктовала медсестре назначения. Ордынская стояла с закрытыми глазами, удерживая биокинетический барьер на последнем издыхании.
Работали. Без него.
Коровин вывел его в коридор и прикрыл дверь. Прислонил к стене, придержал за плечо, пока Семён хватал ртом воздух, как человек, которого только что вытащили из воды.
— Дыши, — сказал Коровин. Просто, без интонации. — Дыши и звони.
— Кому? — Семён услышал собственный голос как чужой. Тонкий, растерянный, совсем не тот голос, которым он час назад убеждал барона фон Штальберга доверить ему пациента.
— Илье Григорьевичу, — ответил Коровин. — Кому же ещё.
И ушёл обратно в палату, оставив Семёна одного.
Тот сполз по стене на пол. Сел прямо на холодный линолеум, уткнулся лбом в колени и просидел так минуту.
* * *
За окном такси плыли сумерки. Муром укутывался в вечернюю синеву, зажигал фонари, неторопливо переключался из дневного режима в ночной. Снег, который шёл весь день, прекратился, и город выглядел свежим, умытым, как будто его только что достали из стирки и разложили сушиться на берегу Оки.
Я сидел на заднем сиденье и чувствовал себя до неприличия хорошо.
Странное ощущение. Непривычное. За последние месяцы я настолько привык к перманентному стрессу, что состояние покоя воспринималось как аномалия. Как будто организм забыл, что бывает вот так: сидишь в тёплой машине, рядом тёплый человек, за окном тёплый вечер, и ничего не болит, не горит, не взрывается, никто не умирает, никто не захватывает чужие сознания и не посылает ментальные бомбы. Просто вечер. Просто город. Просто жизнь.
Вероника устроилась рядом, положив голову мне на плечо. Волосы щекотали шею. Она пахла холодным воздухом и тем цветочным шампунем, и ещё почему-то свежей штукатуркой, что было, наверное, неизбежно после трёхчасового осмотра дома.
— Ты сегодня герой, — промурлыкала она, не поднимая головы. Голос сонный, довольный, с ленивыми кошачьими интонациями. — Купил дом. Спас меня от скуки. Накормил ужином. Даже с риелтором не поругался, хотя он заслужил.
— Заслужил за что?
— За то, что пытался продать нам нечищеный дымоход за полтора миллиона. Он вообще видел видел этот дымоход? Там, по-моему, птицы свили гнездо. Может быть, несколько поколений птиц. Целая птичья династия.
Я усмехнулся. В голове было пусто и легко. Ни дифференциальных диагнозов, ни ментальных следов, ни тактических расчётов. Просто женщина рядом, просто её голос, просто вечер.
— Думаю, — продолжила Вероника, и её пальцы нашли мою ладонь на сиденье, переплелись с моими, — ты заслужил награду. За всё сразу. За дом, за терпение, за то, что не сбежал от моего торга.
— Какую награду?
— Узнаешь дома, — она подняла голову и посмотрела на меня, и в полумраке салона я поймал блеск её глаз. Лукавый, тёплый. — Я кое-что купила на прошлой неделе. Шёлковое. Бордовое. С кружевом.
— Пеньюар?
— Угу.
— Бордовый?
— С кружевом, — подтвердила она, игриво махнув бровью. — Ты глухой или хочешь, чтобы я повторила для таксиста?
Таксист, седой мужчина с внушительным затылком, сосредоточенно смотрел на дорогу и всем своим видом демонстрировал, что ничего не слышит.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Впервые за долгое время… нет, не так. Впервые вообще, в обеих жизнях, я чувствовал это тихое, глубинное удовлетворение.
Не адреналиновый всплеск от удачной операции. Не облегчение после спасённого пациента. Не ощущение победы.
Просто счастье. Рядом женщина, которая любит меня. У нас будет дом. Завтра будет новый день, в котором не нужно никого спасать.
Хотя бы один такой день.
Телефон завибрировал в кармане.
Я не сразу среагировал. Вибрация была привычной, почти фоновой, и первые две секунды мозг честно пытался её проигнорировать. Вечер, заслуженный отдых, пеньюар с кружевом. Кто бы ни звонил, это может подождать.
Не может.
Что-то в ритме вибрации, в её настойчивости, в том, что звонок не прекращался после четвёртого гудка. Я достал телефон. Экран высветил имя: «Семён Величко».
Палец скользнул по экрану, принимая вызов, раньше, чем я успел осознать движение. Рефлекс. Семён не звонил по пустякам. Семён присылал сообщения, писал в мессенджер, оставлял голосовые. Звонил он только когда…
— Илья…
Голос Семёна был голосом человека, который держится из последних сил.
— Илья, тут… Дядя Леопольд… Мой дядя… Он в Центре, его привезли, барон привёз, мы приняли, а я… Он умирает. Сосуды лопаются, мы не можем… Кожа как стекло, любое прикосновение, всё рвётся, полиорганная… Зиновьева говорит… Тарасов поставил подключичку, но… Мы не знаем, что это… Я не могу…
Сбивчиво, рвано, с провалами, в которых слышалось только тяжёлое дыхание. Семён не плакал, нет. Это было хуже. Это был человек, который очень хотел плакать, но запретил себе, и теперь этот
