серой тряпичной куклой с трубкой в горле.
Тарасов не стал ждать ответа. Перехватил руку пациента, нащупал вену на тыльной стороне кисти, перетянул турникетом предплечье. Обработал спиртом, взял катетер, примерился.
— Осторожно, — успела сказать Зиновьева.
Поздно.
Игла вошла в кожу мягко, почти без сопротивления, как в масло. Тарасов привычным движением сдвинул мандрен, нашёл вену, начал продвигать канюлю. И тут же под кожей расплылось тёмное пятно. Не багровое, а иссиня-чёрное, набухающее, расползающееся от места вкола, как чернила по промокашке. Вена не просто лопнула. Она рассыпалась.
Тарасов выдернул иглу.
— Твою мать! — процедил он сквозь зубы. Семён впервые видел на его лице что-то похожее на растерянность. Хирург, прошедший две войны, повидавший осколочные ранения и ожоги третьей степени, стоял и смотрел на расплывающуюся гематому с выражением человека, который столкнулся с чем-то за пределами своего опыта. — Сосуды как труха. Стенка не держит. Вообще. Даже двадцатидвухгейджевый катетер рвёт, как бумагу.
Он повернулся к Зиновьевой.
— Александра, у нас одна рабочая линия. Одна. Если этот катетер полетит, мы останемся без доступа вообще. Подключичку я поставить могу, но если и центральная вена лопнет при пункции, начнётся внутреннее кровотечение, которое мы не остановим.
Зиновьева кивнула, прикусив нижнюю губу. Семён видел, как она думает. Быстро, системно, перебирая варианты, как шахматист перед решающим ходом.
— Ордынская, — бросила она через плечо, — биокинез. Можешь стабилизировать сосудистую стенку локально? Хотя бы на время постановки доступа?
Ордынская, бледная, с расширенными зрачками, подошла к каталке и положила ладони над предплечьем пациента. Не касаясь, на расстоянии сантиметра от кожи. Закрыла глаза. Пальцы чуть дрогнули, на лбу выступила испарина.
— Попробую, — прошептала она. — Но я не понимаю, что с ними происходит. Стенки сосудов… они как будто растворяются. Коллаген разрушается на клеточном уровне. Я никогда такого не видела.
— Никто не видел, — отрезал Тарасов. — Держи, сколько сможешь. Я ставлю подключичку.
Он начал готовить набор для катетеризации центральной вены. Руки снова были твёрдыми, решение принято, сомнения отброшены. Война продолжалась.
А Семён стоял.
Стоял и не двигался, и понимал, что должен двигаться, должен работать, должен быть врачом, а не застывшим памятником собственному ужасу. Но тело отказывалось подчиняться, и мысли текли не туда, куда нужно.
Вместо дифференциального диагноза в голове крутилось: похороны мамы и папы. Дядя стоял рядом, тяжело положив руку ему на плечо, и молчал. Не утешал, не говорил пустых слов. Просто стоял. И этого было достаточно.
А потом уехал. И не появлялся. Звонил иногда, коротко, по делу. «Как учёба, Сёма?» «Нормально, дядя». «Ешь хорошо?» «Да». «Ну ладно». Гудки.
Семён злился на него за это молчание. За эти короткие звонки. За то, что не приезжал, не забирал к себе, не… А потом перестал злиться, потому что понял: дядя Леопольд не умел быть рядом. Он умел лечить, спасать, ставить на ноги графов и генералов. Но быть рядом, просто быть, без скальпеля в руке и диагноза в голове, без цели и задачи, просто как человек рядом с другим человеком… этого он не умел.
— Семён! — голос Зиновьевой.
Она стояла у стойки с мониторами, планшет в одной руке, в другой пробирка с кровью, которую только что взяли из единственного работающего катетера.
— Мне нужен анамнез, — сказала она ровно, без нажима. — Ты его знаешь лучше, чем кто-либо из нас. Что он ел? Что пил? С кем контактировал? Был ли на территориях с эндемичными заболеваниями? Работал ли с ядами, токсинами, артефактами? Были ли операции, процедуры, ритуалы? Всё, что можешь вспомнить. Мне нужно сузить круг.
Анализы. Биохимия. Коагулограмма. Работа. Протокол. Алгоритм.
Семён попытался собрать мысли в кулак. Получалось плохо, но он старался.
— Отравление? — выдавил он. — Это может быть отравление?
— Может, — кивнула Зиновьева. — Может быть сепсис. Может быть ДВС-синдром. Может быть аутоиммунный васкулит. Может быть редкая токсическая реакция на артефакт. Может быть двадцать разных вещей, и пока я не увижу кровь под микроскопом, я не исключу ни одну.
— А если… — Семён ухватился за мысль, которая вспыхнула в мозгу, как спичка, и показалась ему спасительной. — Если это магический откат? Он же Магистр! У него огромный резерв! Если он перерасходовал ману, если резерв обнулился, то…
Он говорил быстро, сбивчиво, сам слыша, что цепляется за соломинку, но не в силах остановиться. Магический откат. Истощение резерва.
Это объяснимо, это лечится, и самое главное — это не смертельно. Нужно просто влить ману, восстановить резерв, подпитать организм, и всё вернётся на круги своя.
Дядя встанет, пожмёт ему руку, скажет: «Перенервничал, Сёма? Бывает. Лекарь не должен паниковать». И уедет. Живой, здоровый, несокрушимый.
— Семён, — Зиновьева перебила его. Голос спокойный, холодный, хирургически точный. — Очнись. Посмотри на мониторы. Креатинин триста сорок. Билирубин в пять раз выше нормы. АЛТ, АСТ зашкаливают. Тромбоциты шестьдесят две тысячи. Это полиорганная недостаточность. Печень, почки, свёртывание крови — всё летит. Мана его добьёт. Закачать энергию в организм, который уже не справляется с собственными процессами, всё равно что залить бензин в горящий двигатель. Ты лекарь. Ты это знаешь. Это физиология.
Семён знал. Конечно, знал.
Где-то в глубине, под слоем племянника, испуганного и растерянного, сидел лекарь, который понимал: Зиновьева права. Полиорганная недостаточность не лечится маной.
Это базовый курс, второй семестр, лекция по патофизиологии.
Восстановление магического резерва при системном поражении органов приводит к ускорению катаболизма, усиливает нагрузку на и без того повреждённые системы и увеличивает смертность на сорок процентов. Это написано в каждом учебнике.
Но племянник не хотел слышать лекаря.
— Тогда антидот! — Семён повысил голос. — Если это яд, нужен антидот! Универсальный! Может быть яд синецвета? Я читал, что при отравлении ядом развивается системный васкулит с геморрагическим компонентом, разрушение коллагена…
— Семён, яд синецвета смертелен в течение первого часа, — Зиновьева не повышала голос. Она вообще не меняла тональности. Ровная, спокойная, как метроном. — Твой дядя жив уже три часа. Это не синецвет. И универсальных антидотов не существует, ты прекрасно это знаешь.
— Тогда магический щит! Лена может поставить барьер на клеточном уровне, остановить разрушение, выиграть время!
— Я уже пытаюсь, — прошептала Ордынская от каталки, не открывая глаз. Лоб у неё блестел от пота, руки дрожали. — Но это как заделывать плотину пальцами. Разрушение идёт везде. Одновременно. Я не могу закрыть все сосуды разом.
— Можешь! Ты можешь! Ты должна!
