элитное! Воздух целебный! Река в двух шагах! Вид как на открытке! Соседи тихие, приличные, некоторые даже дворяне! Сам Чернышов, граф, за три дома отсюда живёт, представляете? Граф! Рядом! Недавно перебрался из Владимира ради природы!
— Это замечательно, — Вероника кивнула с таким видом, будто ей сообщили, что в соседнем доме живёт граф Дракула. — Я очень рада за графа Чернышова. А вот это, — она ткнула пальцем в верхний угол стены, где под обоями проступало характерное тёмно-зелёное пятно, — это что?
Риелтор проследил за её пальцем, и его улыбка стала чуть менее уверенной.
— Это… ну… небольшая…
— Плесень, — закончила за него Вероника. — Закрашенная. Причём закрашенная кое-как, на скорую руку, чтобы при показе не бросалась в глаза. Но бросается, потому что обои в этом месте вздулись и пошли волной. Протечка с крыши, если я не ошибаюсь. А я не ошибаюсь.
Я наблюдал за ней с нарастающим восхищением. Вот чего я раньше не видел. Вероника в режиме переговорщика. Она действовала как хирург: точный удар, минимум лишних движений, абсолютная уверенность в каждом слове. Риелтор даже не понял, что его уже вскрыли и рассматривают внутренности.
— А полы? — продолжала она, не давая ему опомниться. Притопнула и половица под ней исторгла такой стон, что впору было вызывать экзорциста. — Слышите? Скрипят так, что мертвецов в округе перебудят. Лаги сгнили, однозначно. Тут перестилать полностью, оба этажа.
— Ну, дом не новый… — начал риелтор, промокая лоб платком.
— Дом не новый, — согласилась Вероника. — Дому пятьдесят лет. Крыша течёт — плесень в углу тому доказательство. Полы требуют полной замены. Проводка, судя по щитку в прихожей, из тех времён, когда электричество считалось роскошью. Трубы отопления я не проверяла, но готова поспорить, что они тоже просят замены. Окна деревянные, щели в палец толщиной — зимой тут не дом, а вентиляционная шахта. Тут ремонта на полмиллиона. Минимум.
Риелтор открыл рот, закрыл его, снова открыл. Рыба на суше. Золотая рыбка, которую поймали и теперь торгуются за исполнение желаний.
— Миллион триста, — сказала Вероника тоном, не допускающим возражений. — И мы берём на себя оформление. Все расходы по регистрации, пошлины, нотариус — наши. Вам не нужно тратиться ни на что, кроме подписи.
— Я… — риелтор попятился на шаг, как боксёр после удара в корпус. — Мне надо позвонить хозяевам. Это не в моей компетенции… я должен…
Он почти бегом выскочил в коридор, на ходу доставая телефон. Его скрипучие ботинки простучали по прихожей и затихли за входной дверью.
Я смотрел на Веронику.
Она стояла посреди гостиной, чуть раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Прядь волос выбилась из-под заколки и упала на щёку. В этот момент она была похожа не на фельдшера скорой помощи, а на полководца, который только что выиграл сражение, и ещё не остыл от азарта.
— Что? — спросила она, поймав мой взгляд.
— Ничего, — я улыбнулся. — Просто думаю, что тебе надо было идти не в медицину, а в дипломатию. Или в разведку. У бедного мужика сейчас, наверное, давление двести на сто двадцать.
— Он сам виноват, — фыркнула она. — Кто так готовит объект к показу? Плесень закрасить, полы не починить, проводку не проверить. Думал, мы не заметим? Я в детстве ремонт помогала делать в школе. Понахваталась от строителей.
— Полезное детство, — оценил я. — Мне мой строительный опыт ограничивается тем, что однажды в ординатуре я помогал приятелю клеить обои. Мы поклеили их вверх ногами и заметили только через два рулона.
Вероника рассмеялась. Негромко, но от души — так, что в уголках глаз собрались морщинки. Я любил этот смех. Он звучал как нечто настоящее в мире, где слишком многое оказывалось иллюзией.
* * *
Семён повесил трубку и уставился на телефон так, будто тот был виноват во всех его бедах. Тарасов отозвался с первого звонка — ворчливое «иду», и связь прервалась. Коровин — со второго: «Понял, бегу». Зиновьева — с третьего, после паузы, в которой Семён отчётливо услышал звук захлопывающейся пудреницы: «Скоро буду». Через пятнадцать минут все будут на месте. Может быть, через десять — если Тарасов ускорится, а Зиновьева откажется от финального штриха тушью.
Оставалось самое сложное.
Ордынская сидела на диване, наблюдая за ним с тем выражением тихого внимания, к которому он начал привыкать. Она вообще много наблюдала и мало говорила, что делало каждое её высказывание чем-то вроде события.
— И чего ты не звонишь Илье? — спросила она.
Семён положил телефон на стол и повернулся к ней. Она сидела, подобрав ноги, обхватив колени руками — защитная поза человека, привыкшего занимать как можно меньше пространства. Но глаза были внимательные, цепкие.
— Ты же видишь, барон нервничает, — добавила она. — Если пациент и правда серьёзный…
— Илья и так слишком много пережил, — перебил Семён. Он сказал это быстрее, чем собирался, и чуть резче, чем хотел. Осёкся. Помолчал. Начал снова, уже спокойнее: — Он три дня провалялся без сознания. А до этого еще два. Только сегодня встал. Первый день за неделю, когда он не в больнице, не в подвале и не при смерти. Он поехал смотреть дом с Вероникой. Может быть, впервые за всё время, что я его знаю, он занят чем-то нормальным и человеческим. Не спасением мира, не противостоянием с менталистами. Просто дом. Понимаешь?
Ордынская молчала, слушая.
— Ему нужен хоть один день покоя, — продолжил Семён, и в его голосе зазвучало упрямство, которого он раньше за собой не замечал. — Хоть один. Мы — его команда. Мы должны уметь справляться без него. Иначе зачем мы вообще здесь?
— Семён…
— Сами справимся, — он кивнул, то ли ей, то ли себе. — Примем пациента, соберём анамнез, проведём первичное обследование. Когда будет полная картина — тогда и вызовем Илью. Не раньше.
Ордынская смотрела на него долгим, задумчивым взглядом.
— А если не справимся? — спросила она тихо. — Если случай окажется слишком сложным? Если барон устроит скандал?
— Тогда и будем думать, — Семён развёл руками. — Но сначала надо хотя бы понять, что с пациентом. Может, там ничего страшного. Знаешь, эти аристократы… Они привыкли из всего делать катастрофу. Кашлянул лишний раз и уже вызывают консилиум. Колено заныло — собирают врачебную коллегию. У них порог паники на уровне плинтуса.
