поднял голову и усмехнулся — устало, виновато.
Последняя неделя далась ему, пожалуй, тяжелее, чем остальным. Не физически — он был молод, крепок, вынослив. Но психологически.
Он был тем, кто оставался «на хозяйстве», когда Илья нырял в подвал. Тем, кто бегал по лестницам, таскал раненых, координировал хаос в приёмном. И при этом постоянно чувствовал, что главное происходит без него, где-то внизу, за запертыми дверями, куда его не пустили.
— Просто думаю, — сказал он. — Неделю назад мы поступали в Диагностический центр. У нас были планы, графики, расписание на месяц вперёд. Первые пациенты, первые сложные случаи. Научные публикации, конференции… А вместо этого — отравления, менталисты, ментальные бомбы в подвале, Архивариус и код красный. Я подписывался на медицину, Лена. Не на войну.
— Знаю, — тихо ответила Ордынская. — Я тоже.
Они помолчали. Снег за окном сыпал всё гуще, и от этого в ординаторской стало как-то уютнее — тёплый свет ламп, тихое тиканье настенных часов, шелест бумаги.
— А знаешь что? — Семён вдруг выпрямился, отложил папку и посмотрел на Ордынскую серьёзно. — Я не жалею.
— Не жалеешь?
— Нет. Ни о чём. Ни об отборе, ни о первых днях, ни о… — он кивнул куда-то в сторону пола, имея в виду подвал. — Ни о том, что было внизу. Страшно было — да. До дрожи в коленях. Но если бы мне предложили вернуться назад и не пойти сюда — я бы отказался. Я здесь на месте, Лена. Впервые в жизни чувствую, что на месте.
Ордынская смотрела на него, и на её бледном лице проступило выражение, которое Семён видел у неё впервые. Не страх, не неуверенность, не та привычная робость, за которой она пряталась от мира. Что-то другое. Тёплое, тихое, почти неуловимое.
— Я тоже, — сказала она. — Впервые.
Семён открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успел.
Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что папки на столе подпрыгнули, а чашка с недопитым кофе Зиновьевой опасно накренилась и чудом не опрокинулась.
На пороге стоял барон фон Штальберг.
Семён видел его раньше. Один раз, мельком, когда тот приезжал на конкурс за место в центре. Тогда он выглядел как картинка из учебника по этикету: безупречный костюм, бриллиантовая заколка на галстуке, идеально уложенные волосы и улыбка мецената, привыкшего к вспышкам фотоаппаратов.
Человек, который финансировал строительство Диагностического центра. Человек с деньгами и манерами.
Сейчас от того барона осталось немного.
Волосы стояли дыбом — не художественно, а по-настоящему, как у человека, который бежал по лестнице и слишком часто хватался за голову. Галстук перекручен и сбит набок.
Пальто расстёгнуто, шарф перекинут через плечо, в руке кожаный портфель, который он сжимал так, будто внутри лежал не портфель, а спасательный круг. Лицо красное, на лбу испарина, глаза — бешеные.
Барон фон Штальберг был определённо не в духе.
— Где Разумовский⁈ — рявкнул он с порога, и голос его разнёсся по ординаторской, как удар набата. — Мне сказали, что он очнулся! Я звоню ему — абонент не абонент! Кобрук говорит «ушёл», охрана говорит «был, ушёл», медсёстры говорят «был, ушёл, может вернётся, а может и нет»! Куда он делся⁈
Семён поднялся из-за стола, чувствуя себя солдатом, на которого неожиданно выскочил генерал.
— Он… он ушёл, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По личным делам. Отдыхать. Он только что из…
— Какой к чёрту отдых⁈ — Штальберг сделал шаг внутрь, и ординаторская сразу стала теснее, словно он заполнил собой половину помещения — не столько физически, сколько энергетически. Он был из тех людей, чьё присутствие ощущается кожей. — Какие личные дела⁈ Найдите его! Немедленно! Срочно! Из-под земли достаньте!
Ордынская поджала ноги на диване и стала ещё меньше, чем была. Семён мысленно отметил, что его собственное желание спрятаться примерно такое же, но для старшего ординатора это непозволительная роскошь.
— Простите, барон, — он собрал всю имеющуюся храбрость. Немного, но достаточно. — Илья Григорьевич перенёс тяжёлую ментальную контузию. Он три дня находился без сознания. Ему необходим отдых…
— Отдых, — Штальберг произнёс это слово так, будто оно лично ему задолжало крупную сумму. — Ему необходим отдых. Прекрасно. Замечательно. Великолепно. А у меня необходим Разумовский. Живой, на ногах и с работающими мозгами.
— Что случилось, ваше благородие? — подала голос Ордынская с дивана. Тихо, почти робко, но в самую точку — вопрос, который нужно было задать, пока Штальберг не разнёс ординаторскую.
Барон посмотрел на неё. Моргнул. Как будто на секунду вспомнил, что он всё-таки аристократ, а не бешеный бык, и что орать на молодых женщин — дурной тон. Провёл рукой по волосам, пригладил их. Безуспешно, правда, потому что они тут же встали обратно. Глубоко вдохнул, выдохнул.
— У меня для него пациент, — сказал он, и голос стал тише, но не менее напряжённым. — Особый случай. Тот, от которого нельзя отказаться. Вопрос жизни и смерти.
Он сделал паузу, обвёл взглядом ординаторскую — Семёна, Ордынскую, пустые стулья, график на доске, чашки на столе — и добавил:
— И очень больших денег.
Семён и Ордынская переглянулись. В этом взгляде было всё: усталость, настороженность, предвкушение и тихая, почти смиренная констатация факта, что покой Диагностическому центру, видимо, только снится.
Глава 12
Тишина в ординаторской продержалась ровно столько, сколько нужно маятнику настенных часов, чтобы качнуться из одной крайней точки в другую. Потом Семён услышал собственный голос и удивился ему не меньше, чем барон.
— Ваше благородие, — сказал он, и слова вышли из него как-то сами, минуя ту часть мозга, которая обычно отвечала за осторожность, самосохранение и здравый смысл, — везите пациента. Если случай срочный, мы не можем ждать.
Руки дрожали.
Он спрятал их за спину, сцепив пальцы так крепко, что ногти впились в ладони. Ерунда. Главное голос. Голос должен быть ровным. Он должен внушать доверие.
Илья всегда говорил: «Пациенту неважно, что ты чувствуешь. Пациенту важно, что он видит. Видит уверенного лекаря — успокаивается. Видит нервного — паникует. Держи лицо, Семён. Всегда держи лицо».
Вот он и держал.
Штальберг уставился на него с выражением человека, который заказал в ресторане стейк, а ему принесли овсяную кашу. Не то чтобы каша плоха сама по себе, но когда ты ожидал стейк — разочарование неизбежно.
— Вы? — переспросил он, и в этом коротком
