комплимент. И последним, что я услышал был звук набора номера на телефоне.
— Величко? Это Серебряный. Ваш начальник в подвале. Спит. Забирайте. И привяжите к кровати, что ли. Я серьёзно.
Глава 11
Солнце било в окно так нагло и бесцеремонно, словно имело на это какое-то особое право, — и первое, что я почувствовал, было тепло. Не больничное, кондиционированное, стерильное тепло, а живое — густое, золотистое, от которого веки становились оранжевыми изнутри и не хотели открываться.
Я всё-таки открыл их.
Моргнул.
Потолок не двоился, не плыл, не кружился каруселью. Просто потолок. Белый, с мелкой трещинкой в углу.
Обычный больничный потолок, абсолютно ничем не примечательный, — и я смотрел на него с таким удовольствием, с каким турист после двухнедельного похода смотрит на потолок гостиничного номера.
Голова была ясной. Не просто ясной — прозрачной, вымытой до хрустального блеска, как окно после генеральной уборки. Ни шума, ни звона, ни мути. Тело тоже отзывалось нормально — лёгкое, отдохнувшее, полное энергии, которая бродила где-то под кожей и просилась наружу. Я сжал и разжал пальцы, покрутил ступнями, приподнял голову — всё работало, всё слушалось, всё было на месте.
Серебряный знал своё дело. Что бы он там ни вкачал в мой измученный мозг, когда усыпил, — сработало. Как перезагрузка зависшего компьютера: выключил, подождал, включил, и всё заработало. Грубо, но эффективно.
Рядом, в том же самом кресле, сидела Вероника. Ноги подобраны под себя, в руках — раскрытая книга с потрёпанной обложкой. Что-то из местной беллетристики, судя по аляповатому рыцарю на коне.
Она читала, нахмурив брови и поджав губы, — и этот вид не сулил мне ничего хорошего. Я прекрасно знал эту мимику. Это было лицо человека, который три дня копил раздражение и теперь намеревался выплеснуть его одной убийственно точной фразой.
— Ну наконец-то, — сказала Вероника, захлопывая книгу с таким звуком, будто ставила точку в обвинительном приговоре. — Я уж думала, принца придётся будить поцелуем. А он всё дрыхнет и дрыхнет.
Голос ровный, спокойный. Лёгкая улыбка. Глаза — как два синих лазера, направленных мне точно в лоб.
Я однажды видел, как старшая медсестра в городской травматологии вот так же улыбалась ординатору, который забыл заполнить карту выписки. Ординатор потом неделю ходил с видом побитой собаки.
Разумная женщина, моя девушка. Знает, что кричать не надо. Надо просто улыбаться. Славянский взгляд никто не отменял.
Я сел, ощупал себя — бинты на рёбрах свежие, ссадина на боку затянулась, голова не болит вообще — и посмотрел на неё.
— Долго я спал?
— Три дня, — Вероника отложила книгу на тумбочку и скрестила руки на груди. — Три полных дня, Илья Григорьевич. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, если тебе так понятнее. Я считала. Мне больше нечем было заняться, пока ты изображал спящую красавицу.
— Три дня, — повторил я, осмысляя. Серебряный говорил «часов на восемь». Три дня — это несколько больше, чем восемь часов. Значит, дело было не только в принудительном сне. Значит, организм взял своё и добрал столько отдыха, сколько ему требовалось. Мудрое решение, хоть и не моё.
— Говорила же тебе — лежи, — продолжала Вероника тем самым тоном, в котором забота и упрёк смешивались в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят. — Нет, надо было сбежать из палаты. Поползти в подвал. Довести Серебряного до греха.
— Он, кажется, и без меня неплохо грешит, — пробормотал я, вспоминая ладонь на лбу и вспышку белого света.
— Он сказал, твой мозг кипел, — Вероника приподняла бровь. — Его слова, не мои. «Разумовский активировал Сонар на пустых резервах, его кора горела, как сухая трава. Пришлось принудительно охлаждать и перезапускать нейронные цепи». Прямая цитата. Я запомнила, потому что собиралась выгравировать её на табличке и повесить тебе над кроватью. Чтобы ты каждое утро просыпался и читал.
— Оригинальный подарок, — я откинул одеяло и спустил ноги на пол. — Особенно учитывая, что он сам не был против, чтобы я запускал Сонар.
Хорошо, что она не расспрашивает меня про мой дар. Но чувствую, этот разговор меня еще ждет.
Холодный кафель, знакомое ощущение. Но на этот раз ноги были твёрдыми, послушными, совершенно нормальными.
Я встал. Потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки. Приятно, с облегчением, как у человека, который долго сидел в неудобной позе и наконец расправил спину. Тело работало. Энергия бурлила в нём, просилась куда-то — в руки, в ноги, в голову. Мышцы требовали движения, лёгкие — воздуха, кровь — скорости.
Физически я был здоров. Абсолютно. Как бык, которого три дня кормили и не трогали.
А внутри — дыра. Она никуда не делась.
Пока я спал, она не затянулась, не уменьшилась и не стала менее заметной. Наоборот, отдохнувший мозг воспринимал пустоту на месте Фырка ещё острее. Как заживший порез, который перестал болеть, но при каждом движении напоминает о себе натяжением кожи.
Фантомная боль. Известный термин — ампутированная конечность болит, хотя её давно нет. Вот и у меня: на правом плече ничего нет, а ощущение присутствия не отпускает.
Я подавил это чувство. Задвинул его куда-то на периферию сознания. Не потому что оно было неважным, а потому что сейчас мне нужна была голова, а не сердце.
— Как отец? — спросил я, повернувшись к Веронике.
И увидел, как её лицо изменилось. Напряжение ушло, губы расслабились, в глазах мелькнуло что-то тёплое, мягкое. То самое выражение, которое у неё появлялось, когда она говорила о семье. О настоящей семье, а не о том кошмаре, через который они прошли.
— Выписали вчера, — она улыбнулась, и улыбка эта была совсем другой, не той острой, прокурорской, а настоящей, живой. — Серебряный осмотрел его лично, сказал — в норме. Ментальный след Архивариуса полностью вычищен, мозг восстанавливается, только память дырявая. Последние полгода помнит кусками. Какие-то события — ясно, какие-то — как сквозь туман, какие-то — вообще провалы. Но личность цела. Это он, папа. Настоящий. Ворчит, жалуется на больничную еду, требует газету и телевизор. Всё как раньше.
— Где он сейчас?
— Живёт у меня, в моей квартире, — Вероника поправила прядь волос, заправив её за ухо. Привычный жест, который она делала, когда смущалась или чувствовала себя неуверенно. — Она же всё равно пустует, пока я… ну, пока я здесь. Тут и ему удобно — в центре, рядом с поликлиникой на
