вместе с ним и паралич.
Страх — странная штука. Я видела его в самых разных проявлениях. Я открыла для себя его запах и вкус. Сссеракис питался страхом, превращал его в силу, и эта сила просочилась в меня. Ужас часто пугал меня, когда был голоден, и вскоре я обнаружила, что чаще всего за страхом во мне поднимается гнев. И тогда, тоже, это произошло, когда я столкнулась лицом к лицу с чудовищем из легенды, богом. Когда страх перед ней улетучился, я почувствовала, как его место занял раскаленный гнев. В комнате вокруг меня потемнело, по коже побежали мурашки.
Это сила Сссеракиса, действующая через меня, вызвала неестественную тьму. И ужас был доволен, что я невольно вызвала ее. Я использовала ее не в первый раз и не в последний. Каждый раз до этого другой человек, оказавшийся со мной в ловушке в темноте, испытывал страх, но от Ранд он не исходил. Она наблюдала за мной, на ее губах играла веселая улыбка, руки метались, рассматривая меня с разных сторон. Как всегда, темнота быстро рассеялась, растворившись, когда свет занял свое законное место.
Я все еще так слаб, печально сказал Сссеракис. Есть пределы тому, насколько ужас может повлиять на мир через меня.
— Интересно, — сказала Ранд с зубастой улыбкой, отступая назад и усаживаясь на свой свернутый хвост. За ее спиной я заметила, как Сильва нахмурилась. — И как же тебя зовут, землянин? Может быть, я запомню твое имя.
К сожалению, мне пришлось откашляться, чтобы обрести дар речи. Трудно не почувствовать себя немного униженным перед таким существом. В конце концов, Ранд бессмертны, и большинство считает их богами. Она, вероятно, видела зарождение моей расы и, вероятно, станет свидетельницей ее гибели. «Эскара Хелсене». Кенто все еще всхлипывала у меня на руках, и я снова принялась нежно покачивать ее из стороны в сторону.
— И это тот ребенок, которого ты хочешь отдать? — Ранд не нужно было кричать, несмотря на плач Кенто, ее голос, казалось, перекрывал шум. Я заметила, что одна ее рука была вывернута, а глаз на ладони смотрит на ее собственных детей.
Я кивнула:
— Ее зовут Кенто.
— Можно мне ее подержать? — спросила Ранд, протягивая мне руку. Я посмотрела на эту руку — Кенто поместилась бы в ладони с запасом. Глазное яблоко, вделанное в кожу, повернулось ко мне, наблюдая.
Эта штука ее убьет. Ты отдаешь свою дочь чудовищу. На верную смерть!
Требуется большая сила воли, чтобы сунуть руку в пасть монстру, и я могу сказать тебе по личному опыту, что требуется еще бо́льшая сила воли, чтобы отдать своего ребенка в руки монстра. Признаюсь, я заколебалась, но, в конце концов, я уже приняла решение и верила, что Сильва не привела бы меня сюда только для того, чтобы я увидела, как умирает моя дочь. Я положила Кенто, все еще плачущую, на протянутую руку и наблюдала, как Ранд провела другой рукой по макушке моего ребенка. Я бы солгала, если бы сказала, что чувствовала себя спокойной. Я чувствовала, что у меня дрожат ноги, а решимость дает трещину, и все это время Сссеракис шептал мне что-то роковое в глубине души. В тот день я хорошо подпитала его своим страхом.
Странно осознавать это сейчас, но Кенто перестала плакать. Может быть, она тоже испытала благоговейный трепет перед Ранд, когда та держала ее на руке.
— Сильное имя, — в конце концов сказала Ранд, опуская руку, чтобы я могла забрать свою дочь. Я тут же схватила Кенто обратно в объятия. Как только я это сделала, Ранд скользнула обратно к трону и свернулась перед ним кольцом. — Моя дочь объяснила тебе условия? Ты оставишь ребенка здесь и никогда больше ее не увидишь. Ты не будешь знать, куда она делась и кому принадлежит. Будет так, словно у тебя никогда не было дочери.
Я кивнула в знак согласия. Но на самом деле я не была согласна с ее словами. Тогда я поняла, что, даже если я никогда больше не увижу Кенто, я всегда буду помнить, что у меня есть дочь. Этого у меня никто не сможет отнять.
— Тогда оставь ее и уходи, Эскара Хелсене, — сказала Ранд. Все шесть ее рук повернулись ко мне, все шесть ее глаз сосредоточились на мне. Я полностью сосредоточила на себе внимание бога.
Я заколебалась. Не думаю, что кто-то мог бы подумать обо мне хуже из-за этого. Я в последний раз взглянула в лицо Кенто. Детское личико — странная штука; взрослому может показаться, что на нем в одно мгновение сменяется сотня эмоций, но, на самом деле, ребенок, скорее всего, просто пытается выпустить газы. Что бы это ни было, я почувствовала, как мое сердце разрывается, и слезы снова наворачиваются на глаза. Но я — оружие, а оружие может только резать, причинять боль и убивать. Она смотрела на меня все это время, пока я опускала ее на красную дорожку и отступала на шаг. Потом она снова заплакала, и мой мир разлетелся на куски.
Оставить Кенто там, плачущей, ищущей мать, слышать, как ее вопли эхом разносятся по пустому коридору, — это самое тяжелое, что я когда-либо делала. Я думала, что мои слезы никогда не кончатся. Я повернулась и ушла из этого места, и мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не бежать. Изен уставился на меня из ближайшей тени, его искаженное лицо обвиняло меня в том, что я бросила единственное хорошее дело, которое мы оба когда-либо сделали. Он не ошибался.
Сильва нашла меня сидящей на балконе и глядящей на город, мои ноги свисали в пустоту. Я думала о том, чтобы броситься через край. Я хотела этого. Я была так близка. Величайшее наследие Лесрей Алдерсон — мои размышления о самоубийстве. Зов пустоты, его песня сирен, снова убаюкивающая меня. Я смотрела на город, но ничего не видела; мои глаза и разум были затуманены. Я не могла не мечтать о возможностях, которые открываются перед Кенто в жизни, о том, кем бы она может стать и что может сделать, если меня не будет рядом с ней. Я ненавидела себя и хотела, чтобы эта ненависть закончилась.
Сильва села рядом со мной на балконе, плечом к плечу. Она всегда была на целую ладонь выше меня, и это было заметно, когда мы сидели рядом. Она ничего не говорила, просто сидела рядом со мной. Иногда тихое плечо, на котором можно выплакаться, — это единственная поддержка, о которой можно
