огромными цветами и распространяло удивительный, прекрасный запах. Большую овчарку с тяжелыми лапами и внушительной пастью загнали за избу и привязали ее в огороде, но она и оттуда все слышала, и когда Эди подошел к калитке, овчарка залаяла из-за дома.
Из дома доносился запах готовящейся еды, чуть несло папиросным дымком, слышался смех и звон посуды. Открыв калитку, Эди прошел за яблоню, и навстречу ему из дома вышел Витька в голубой, как и его глаза, рубашке и черных брюках. Его короткие блондинистые кудри были аккуратно причесаны, и от Витьки пахло одеколоном.
«Кармен», – подумал Эди, он умеет хорошо определять запахи. «Кармен» – наверное, у бабки взял.
– Здорово! – сказал Витька. – Христос воскрес! – сказал Витька. – Давай поцелуемся! – И он потянулся к Эди.
Эди слышал об этом обычае и видел, как целовались мужики у пивной в прошлую Пасху, но целоваться Эди стесняется, ему хочется целовать только Светку. Даже матери он давно запретил себя целовать. Но делать было нечего. Осторожно он поцеловался с Витькой. Ничего особенного не произошло. Ткнулись в друг друга губами и носами и пошли в дом.
В доме Эди-бэби ожидало по меньшей мере еще несколько десятков христосований, гостей за столом в большой комнате оказалось неожиданно много. Некоторые христосования были совсем не неприятны Эди, например с большой и красивой девушкой по имени Люда. По виду она была на пару лет старше Эди-бэби и Витьки. Губы у Люды были мягкие. Обойдя всех за столом, Эди был уже профессиональным целовальщиком.
После этого Витька повел его в сени показать ему бочку с брагой. Брага стояла и на столе в бутылях, но Витька хотел показать бочку. Витька снял с бочки крышку и приоткрыл покрывающую бочку марлю – на Эди пахнуло хмельным кисловатым и свежим запахом, бочка была полна бурой жидкости.
Деревянным ковшом Витька зачерпнул жидкость и разлил ее в граненые стаканы. Чокнувшись, они выпили.
– Смотри, – сказал Витька, – я знаю, ты хорошо пьешь, но бабкина бражка хуже водки, обманчивая. Пьешь, вроде ничего, слабенькая, но хмельная до ужаса. Здоровых мужиков сваливает.
Они вернулись в большую комнату и сели на деревянную лавку к столу, другие гости чуть потеснились, давая им место. Витька, как хозяин, поухаживал за Эди, положил Эди на тарелку домашнее, сделанное бабкой холодное, а к нему – тертого, почему-то ярко-красного хрену.
– Хорошо под бражку идет, – сказал Витька. – Бабка сама готовила.
На Тюренке они, как в деревне, многое готовят и производят сами. У многих тюренцев есть свои свиньи, и несколько раз в год на праздники они закалывают своих свиней и готовят из них колбасы. Ничего не может быть вкуснее домашне сделанной украинской колбасы, когда ее, холодную, застывшую в сале, приносят из погреба и подают на стол… Тюренцы еще и подторговывают своими фруктами и овощами на базарах и живут куда лучше салтовцев, почему салтовская пролетарская голь и зовет их куркулями. Тюренцы все местные, дома их – старые-престарые, и в этих же домах жили их деды и бабки, они оседлые. Салтовская же голь приехала отовсюду, и из пригородных деревень, работать на заводах. В этот день на Тюренке Эди-бэби понял, что имел в виду классный руководитель Яша, когда сказал, что семья Эди не имеет корней, она синтетическая.
Корни Витьки Немченко – дед и бабка – оказались очень симпатичными и еще молодыми. Дед Витьки был как бы второй Витька, только лет на сорок старше, с такими же голубыми глазами, такой же высокий и костистый, только выше. Если Витька еще вырастет, сам Эди собирался еще чуть вырасти, то будет совсем как дед, подумал Эди. Дед был стеснительный, главной у них была бабка.
Ну, бабка была еще тот человек! К концу вечера, раззадорившись танцами и выпитым, даже Эди-бэби пошел с бабкой плясать, хотя никогда еще в жизни этого не делал, не знал, как это делается. Витькина маленькая бабка насильно подняла Эди с лавки, вытащила в круг, и Эди, на удивление ему самому, стал плясать!
К концу же вечера бабка вдруг исчезла на какое-то время в спальню, о чем-то предварительно пошептавшись с Витькой, который был в центре внимания в этот вечер, потому что он без устали наяривал на своей украшенной перламутром гармошке. Гармонист на Тюренке, как в деревне, – первый человек. Когда же бабка вернулась, Витька вдруг грянул «Барыню». Бабка была уже в кепке, в клетчатой рубашке и, наверное, Витькиных, модных, узких, только что появившихся тогда в магазинах китайских брюках, подвернутых внизу и натянутых на заднице. Маленькая и круглая, хулиганистая бабка пошла плясать свою «Барыню» специалистом высокого класса, выделывая такие штуки, что даже выскочивший было поплясать с нею дядя Володя Житков развел руками и остановился.
«Вот это бабка!» – восхитился Эди, завидуя Витьке. У Эди сохранилась одна бабка в городе Лиски Воронежской области, бабка Вера, но он ее никогда не видел. В тот вечер Эди захотелось увидеть свою бабку. Может, и она такая.
В конце вечера Эди-бэби стало так хорошо и весело, что он опять похристосовался со всеми гостями и с теплой Людой, которая оказалась соседкой Витькиных деда и бабки. С Людой этой Эди-бэби пошел целоваться в сад, под большую яблоню, и то ли от бражки, то ли от Люды, которую он целовал, Эди-бэби, в его появившейся на свет во второй половине вечера бабочке, казалось, что яблоня прекрасно пахнет духами «Кармен».
16
После Пасхи Эди-бэби стал ходить к Витьке на Тюренку очень часто. Оказалось, что бражку бабка делает не только на праздники. Холодная, коричневая, похожая на безобидный квас и взрывчатая бражка стояла в сенях дома Немченко круглый год. Всю весну и лето Эди-бэби помнит себя сидящего рядом с Витькой и подпевающего его гармошке. Витька также играл на гитаре и учился играть на трубе. Витька мечтал стать музыкантом в ресторане, а Эди-бэби было просто приятно петь тюренские песни, которые он узнал от Витьки. Некоторым песням было по меньшей мере лет пятьдесят, но почти все песни были блатные. О тюрьме, о радости выйти из тюрьмы и даже о радости опять войти в тюрьму. И о любви, конечно. Тюрьма и Любовь – вот что занимало тюренские умы и сердца.
«Прокурор затребовал расстрела нам…» – пел Витька, и у Эди сжималось сердце, он переносил всю ситуацию на себя, ему казалось, что это Косте и ему прокурор затребовал расстрела и что это он, и Костя, и Гришка сидят «на скамейке в жарком нарсуде…»,
