беспричинной радостью и желанием двигаться, что-то делать. Земля была мягкой после вчерашнего дождя, податливо проседала под сапогами, будто ласкала ноги Антипа Никаноровича и приглашала: «Топчись, топчись, человек, не засиживайся, мне приятно носить тебя на груди своей». И он топтался вокруг баньки, сопел и добродушно ухмылялся, поглядывая на зятя.
Савелий работал жадно и торопливо. Приволок лесины из-под навеса, принялся тесать. Упарился, скинул фуфайку, поплевал на ладони, и топор опять весело заиграл в его руках, только щепа – по сторонам. Окреп Савелий в партизанах, набрался прежних сил, даже помолодел в сравнении с позапрошлой зимой. Что ни говори, а старому Антипу грех обижаться, мужик у его дочки добрый. Хоть и не рода Лапицких, однако крепок: шея гладкая, двумя четвертями не обхватишь, лопатки так и перекатываются шарами под рубахой, длинные ноги уперлись рогулиной над комлем бревна, только пружинят при каждом взмахе топора. Ладный мужик, по душе Антипу Никаноровичу.
– Жаден ты на работу! – заметил он одобрительно. – Соскучился, никак?
– Соскучился, – признался Савелий, распрямил спину и вытер вспотевший лоб.
– Гиблое дело…
– Что? – не понял Савелий.
– Когда робить не дают. Энто ж и в Библии сказано, што трудами своими жив человек. Для трудов и рождается.
– Ты что это, веровать стал? – У Савелия расширились глаза от удивления.
Антип Никанорович покачал головой и сказал:
– Не верую я, Савелий, ни в бога, ни в черта! Однако ж Библию читаю. Разумная книга, скажу тебе. – Он заметил улыбку на губах Савелия и чмыхнул недовольно носом. – Ну, чего, готово? Давай-ка укладывать!
Вдвоем они подхватили обтесанное бревно, уложили в стенку и сбили по углам скобами. Савелий продолжал улыбаться, чем рассердил Антипа Никаноровича и отбил желание разговаривать. Два венца уложили молча, и только тогда Антип Никанорович подобрел:
– Передохнем? Упарился я.
Уселись на колоду, вытянули ноги, чтобы «кровя отхлынула», как говорил обычно Антип Никанорович. Савелий глубоко вздохнул, задрал голову, оглядывая безоблачное небо, и протянул блаженно:
– Погодка-а…
– Впору свадьбы гулять, – подтвердил Антип Никанорович.
Помолчали, вслушиваясь в редкие звуки, долетающие издалека, но отчетливые, звонкие, как в лесу после грозы. Заскрипел колодезный журавль, сперва визгливо, по-бабьи, потом тише и протяжней, переходя в хрипоту, где-то дворов за пять к центру Метелицы постукивал топор, в другой стороне вжикала пила. Недалеко цвикнула синица и запрыгала как заводная по голым веткам яблони. Зима, значит, на подходе, раз синица в саду объявилась.
В стороне Гомеля тяжело и раскатисто ухнуло раз, второй, и весь успокоенный мир наполнился нарастающим гулом канонады. Антип Никанорович переглянулся с Савелием и вздохнул:
– Зачалось…
И сразу в глазах у Антипа Никаноровича словно прояснилось: на первый план выступили поваленные плетни и заборы, пепелища сгоревших хат, обугленные деревья, незасыпанная траншея, прорезающая насквозь метелицкие сады, еще не стертые дождями зубчатые следы гусениц танка. Сельчане копошились в своих садах, готовя временное жилье, пестрели бабьи платки, поднимались дымки костров – еду готовили прямо на улице.
Прибежали Артемка и Максимка, повертелись у бани и полезли в траншею. Антип Никанорович шугнул их оттуда, хлопцы потоптались без дела и вздумали забраться на яблоню.
– Неча голье ломать! – прикрикнул на них Антип Никанорович и решил дать им дело, зная, что его окрики этих обормотов не успокоят. – Эй, помощнички, давай-ка щепу – под навес!
Хлопцы обрадовались такому заданию и принялись собирать щепу.
– Захар не появлялся? – спросил Савелий, поглядывая на Максимку.
– Не, сгинул где-то. Вот малец остался сиротой. Чахлый он, ништо не помогает.
– Сгинул, говоришь? Не думаю, – сказал Савелий хмуро. – После победы все объявятся, вся сволота! Вот только… – Он умолк, задумался на минуту. – Слушай, батя, об этом знает Яков и я. На второй версте по лесному шляху, где начинается орешник, есть небольшая поляна. Там, под березой, похоронена Розалия Семеновна, учительница. Где лежит Григорий, ты знаешь. Так вот, последняя воля Маковского: похоронить их рядом.
– Ты на што это мне говоришь? – насторожился Антип Никанорович.
– Война… Всяк может обернуться.
– Глупство! – выдохнул сердито Антип Никанорович. – И в голове держать не моги. Гибнет тот, хто думает о смерти, уразумел? – И добавил уже спокойнее: – Сам сделаешь. Вот возвернешься и исполнишь волю покойного.
– Значит, ты понял? – продолжал Савелий.
Антип Никанорович засопел, задвигался, начал вставать.
– Э-э, давай-ка лучше робить! А энто ты выкинь из головы. Попомни мое слово: не думай о смерти – и все будет ладно.
– Да я так, на всякий случай, – оправдался Савелий и улыбнулся. – Конечно же сам схороню. Вместе схороним, всей Метелицей.
3
Гомель немцы удерживали долго и упорно. Целый месяц сельчане прислушивались к отдаленному гулу канонады, по вечерам видели красное, полыхающее зарницами небо в стороне города и тяжко вздыхали. Пока Гомель в чужих руках, они не могли считать себя свободными. Слишком близкая и тесная связь у Метелицы с городом: у одних там дети, у других сватья, зятья, снохи… Наконец 26 ноября наши войска вышибли немца из Гомеля, фронт откатился на запад.
Через неделю вернулись бабы и мужики, угнанные немцем при отступлении. Все изможденные, понурые, непохожие на себя.
– Чего ради оставались, и доси не уразумею, – говорил дед Евдоким. – Энто ж, как подались вы в лес, назавтра поутру пришла ихняя команда, повыгоняли нас из хат и поперли по шляху. Господи свет, чего там было! Ровно скотину гнали, а куда, и сам не ведаю. Попервое – к Гомелю, а там – у свет белый… Тыщи народу, старых и малых. Нагляделся перед смертью, не приведи господь! Кабы наши не догнали – все бы скопытились. Слава те, ослобонили!
– А Макар – што ж? – спрашивал Антип Никанорович.
– Уходили, царствие ему небесное! – вздыхал дед Евдоким. – Уходили нашего Макара. Силов не хватило итить. Уже за Гомелем при дороге и порешили. Сколь народу полегло… Изуверы! Эх, Антип, плохо мы их в Первую мировую били. Брата-ались, едрит твою корень!
– Немец немцу рознь. Не путай! – повышал голос Антип Никанорович.
– Э-э, чего там – не путай! Немчура, она и есть немчура. Испокон веков.
Антип Никанорович осерчал:
– Где ты разум сгубил, Евдоким? У тебя ить сколько от Гражданской, два пулевых?
– И одно сабельное, – уточнил дед Евдоким с гордостью.
– То-то! За што ж ты кровя проливал? Не путай, Евдоким. Пущай там молодые не разумеют, а тебе грех.
Дед Евдоким, бессменный колхозный сторож, вступил в свою должность и поселился в правлении, в небольшом чуланчике. Копать землянку ему было не по силам, да и нужды особой в том не было. Яков Илин, избранный председателем, уже с осени начал готовиться к посевной.
