мило. Так на то он и чертополох – приживала!
Пришел рыжий, с ним еще пятеро солдат, мокрые, озябшие. Получили согласие Антипа Никаноровича на ночевку и потянулись к печке.
Начали готовиться ко сну. Сдвинули столы в угол, улеглись вповалку на полу. Антип Никанорович вкрутил фитиль восьмилинейки, задул огонь и подался на свою лежанку. Тимофей умостился на печке. Пришедшие пятеро притулились кто где в трехстене. Поворочались, повздыхали и притихли.
Не успел Антип Никанорович сомкнуть веки, в дверь постучали, скрипнули дверные петли. В углу, у порога, кто-то заворочался, проворчал хрипло:
– Черт!.. Занято!
– Трое нас, пустите, братцы, – послышался продрогший голос.
– Не знаю, не я тут хозяин…
Засветил фонарик, и вошедшие начали отыскивать себе уголок. После недолгой возни наступила тишина. Но вскоре в сенцах опять зашаркали, заскрипели дверные петли, в хату потянуло холодком, и послышались чьи-то тяжелые шаги.
– Проваливай! – послышался тот же хриплый голос из угла. – Да некуда ж!
– Ничего, где-нибудь приютимся, – раздался уверенный басок.
– Я вот те приючусь!
– Но-но, паря! Обогрелся, так помалкивай. Хозяин выискался.
– Не дадут спать, – ворчал хриплый голос. – Закрыть дверь надо, а то до утра шастать будут.
Через минуту щелкнул засов. Новые солдаты долго отыскивали себе место. Кто-то ругался спросонья, кто-то ворчал, сопел недовольно. Наконец и эти угомонились. Антип Никанорович не вмешивался – разберутся сами. В захмелевшем мозгу помалу ворочались приятные, неопределенные думки, по телу растекалась вялость. Его одолевал сон.
Раздался новый стук, и дверь дернули. Никто не отозвался. Стук повторился, настойчивый, требовательный. И опять все промолчали. Через минуту постучали в окно, и хриплый голос взорвался:
– Ну, паразит, я ему сейчас настукаю!
Сон отступил от Антипа Никаноровича, и он поднялся с лежанки, почуяв в этом стуке в окно что-то знакомое.
– Погодь, погодь, – остановил он солдата с хриплым голосом, готового выйти во двор, и придвинулся к окну.
В темной фигуре, сутулившейся под дождем, он узнал Савелия.
2
Солдаты еще затемно попили чаю, перекусили остатками со вчерашнего стола и укатили в направлении Гомеля.
К городу стягивались войска. Немцы укрепились на правом берегу Сожа, на высоком холме, и выбить их оттуда было нелегко. Антип Никанорович знал это и, провожая солдат с тоскливым чувством, почему-то боялся заглянуть им в глаза. Только прощаясь с кавказцем, глянул на него и охнул от неожиданности: что-то болезненное и щемящее толкнуло изнутри. Лицо кавказца было бледным и сосредоточенным, глаза отчужденные, как неживые, а на губах – улыбка.
«Господи! Неужто чует смерть свою?» – подумал Антип Никанорович и не выдержал – обнял так быстро полюбившегося ему хевсура.
Проводив солдат за ворота, вернулся в хату. Ксюша уже возилась у печки, Прося чистила бульбу, срезая кожуру тонкими вьющимися стружками. Проснулся Тимофей, слез с печки и, постукивая своей деревяшкой, подался прямехонько к ведру с водой промочить горло. Потом он ополоснул лицо, вытерся полотняным рушником и только тогда огляделся и спросил:
– Ушли?
– Подались, голуби, – отозвалась Прося и заговорщицки подмигнула Ксюше.
Тимофей взглянул на батьку, на Просю, потом долго вглядывался в Ксюшу, румяную от тепла печи, веселую, с загадочной улыбкой на губах, и наконец спросил:
– Что-то не узнать тебя, Ксюш. Ни дать ни взять – на выданье.
– А чего ж, и на выданье! – рассмеялась Ксюша и проворно заработала ухватом в печи.
Прося хохотнула вслед за Ксюшей, а Антип Никанорович крякнул и вытянул из-за печи продолговатый ящик с инструментом.
– Что это с вами сегодня? – Тимофей пожал плечами и еще раз оглядел всех по очереди.
– Да Савелий пришел! – не выдержала Прося.
– Когда?! – Тимофей вскочил с табуретки и заковылял в горницу.
– Поднимай, пора уже! – крикнула вдогонку Ксюша.
Вчера Антип Никанорович не стал будить Тимофея, да и с Савелием не поговорил толком. Узнав зятя, он открыл ему и, ступая между спящими солдатами, провел к своей лежанке, зашептали было на радостях, но чей-то сонный голос взмолился: «Поимейте совесть! Дайте спать!» Посмеялись своему странному положению в собственной хате, и Савелий подался в спальню.
…За садом выглянуло неяркое осеннее солнце и осветило трехстен. Но и этот бледный свет казался сегодня праздничным. Откровенной радостью блестели глаза Ксюши, улыбались Тимофей и Прося, Артемка вертелся возле батьки, мешая ему бриться, только Максимка с завистью поглядывал на своего счастливого друга и сиротливо жался к теплой печке.
– Значит, на побывку отпустили. А потом куда? – спросил Тимофей, продолжая начатый еще в спальне разговор.
– В Городню, на курсы лейтенантов. Так что буду наведываться. – Савелий потрогал выбритую щеку тыльной стороной ладони и взялся за помазок. – Курсы шестимесячные, до самой весны… Эх, бритва добрая, батя!
– Чистый булат! – сказал Антип Никанорович с гордостью. – Да ты ж знаешь, ишо с Первой мировой привез.
– Послезавтра надо быть на месте, – продолжал Савелий. – Еще и сам толком не знаю, куда, к кому явиться. Курсы только открываются. Ну а у вас что нового?
– Что у нас, – вздохнул Тимофей. – Видел, все погорело? Детей негде учить. Яков – за председателя, еще не выбирали, но выберем, больше некого. Он мужик толковый, потянет. После обеда собираюсь в Зябровку насчет школы. На всю округу одна Зябровка и уцелела, там сейчас белорусское правительство. Они вслед за фронтом продвигаются, налаживают хозяйство. По нынешним временам надо торопиться, иначе взыграет голодуха. Что еще… Вот пропали мужики и бабы, которые в лес не ушли, остались сторожить свое барахло. Дядька твой Макар тоже пропал.
– Невесело, – вздохнул Савелий, вытер остатки мыла с подбородка и поднялся.
Антип Никанорович хотел полить Савелию, но Ксюша, ревниво замахав руками, опередила батьку, будто у нее хотели отнять что-то очень дорогое, принадлежащее ей одной.
Антип Никанорович понимающе улыбнулся и сел на прежнее место.
Позавтракав, Савелий заторопился к своему партизанскому комиссару Якову Илину, а Антип Никанорович достал треугольный напильник и принялся точить пилу.
* * *
Савелий вернулся после полудня, переоделся и вышел в сад. Антип Никанорович успел уже собрать раскиданные по саду бревна и уложить с помощью Тимофея нижний венец.
– Тимофей в Зябровку ушел? – спросил Савелий.
– Подался, – отозвался Антип Никанорович и добавил, как бы извиняясь перед зятем за то, что отнимает у него кратковременный отпуск: – Только бы сруб поставить, а там я и сам управлюсь. Вон, – указал он на искореженные гусеницами танка серые от времени бревна, – пяти штук не хватает. Лесины имеются.
– Успеем, батя, поставим сруб. Завтра я целый день дома. – Савелий нетерпеливо потер ладони. – Ну, с чего тут начинать?
День выдался ядреным и солнечным. Голубело небо, прохладный воздух распирал легкие, взбадривал, наполнял
