как и всякий хам, получив верх над людьми, он превратился в чванливого самодура, хотел лести, подобострастных улыбок, людского унижения, страха в их глазах. И добивался своего. Левона боялись не меньше немцев. Антип Никанорович избегал встречи с Левоном, старался не выходить со двора, зная, что улыбаться старосте не сможет, а это пахло недобрым. Он ждал прихода Красной армии, жадно прислушивался к новостям и тосковал все сильнее. Ему хотелось спокойно посидеть со стариками на завалинке, потолковать о том, о сем, не шепчась, не оглядываясь воровато по сторонам; хотелось выйти в поле, слушать посвист ветра и знать, что придет сюда завтра, через месяц, через год, что не увидит вражьих машин на шляху; хотелось смеяться, когда смешно. Ведь и смеяться было опасно: «Над кем смеешься? Чему радуешься, позавчерашней диверсии на Соколке?»
В Метелице убирали огороды. Сельчане копали бульбу и тут же прятали ее, зарывая в ямы. Прятали не только урожай, но и все домашние пожитки. Готовились уходить в лес на время, пока прокатится волна фронта. Антип Никанорович вместе с Ксюшей вырыли яму в саду за густым малинником и потихоньку перенесли туда всю утварь и вещи, оставляя в хате самое необходимое.
Спокойная жизнь немецких тылов всколыхнулась и заклубилась, как пыль на шляху от сильного ветра. Не переставая двигались на запад колонны машин, полицаи суетились, бегали по деревне злые и озабоченные. 30 сентября наши войска освободили Светиловичи – первый районный городок на Гомельщине. Фронт был рядом, и Антип Никанорович решил, что пора уходить в лес.
* * *
В первых числах октября, под вечер, к Антипу Никаноровичу пришли Тимофей и Левенков. Отряхнув пиджаки, они разместились на лавке в углу трехстена. На дворе моросил дождь, да сиротливо скулил Валет. Ксюша уложила Артемку спать, и в хате стояла тишина.
– Время решать, – заговорил Тимофей, потирая озябшие руки. – Не припоздниться бы, а то и угнать могут.
– А чего решать? Пора, – оживился Антип Никанорович. – Сказывают, наши под Добрушем.
– Под Добрушем, верно, – подтвердил Левенков и закашлялся, прижимая ладони к впалой груди. Лицо его перекосилось, покрылось нездоровым румянцем, острые плечи заколыхались, топорща рубаху. – Извините, – пробормотал он виновато.
– Плох ты, мил человек, – заметил Антип Никанорович с сочувствием.
– Видимо, туберкулез. В лагере схлопотал. – Он улыбнулся. – Ничего, придут наши – подлечусь и повоюю еще.
– Харчи добрые надо.
– Да-да…
– Так что, батя, двигаем? – спросил Тимофей. – Как там старики меж собой думают?
– Ждут один другого – кому первому. Я – хоть завтра. Все собрано: одежка теплая да харчей недели на две. Хватит?
– С избытком, – отозвался Левенков. – Возьмут Добруш, считайте, Метелица – свободная.
– Э, не скажи. Восемнадцать верст ить…
– Ты слушай, что Сергей Николаевич говорит. Он в этих делах лучше нашего понимает, – перебил батьку Тимофей и добавил: – Солдат.
– И я солдатом был! – проворчал Антип Никанорович и хмуро взглянул на сына, мол, не перебивай старших.
В дверь постучали, и после недолгого шарканья ног в сенцах в хату вошли дед Макар и Лазарь.
– Здравствуйте вам! – прогудел Макар и оглядел собравшихся. – Кажись, мы вовремя. – Он вытер ладонями бороду и присел на подставленную Антипом Никаноровичем табуретку. Лазарь умостился на краю лавки.
– Аккурат, Макар. Тут мы об уходе меркуем. Порешили – завтра.
– Во-во, в самый раз, – заворкотал дед Макар. – И помехи никакой, полицаи нонче драпанули.
– Как это? – удивился Антип Никанорович.
– Обноковенно. Толечки што Евдокима сустрел. Сказывает, а ни одногошеньки в Метелице не осталось. Вот я и толкую: молодые пущай уходют.
– А вы что же? – спросил Тимофей.
– Куда нам, старикам, от хат своих, правда, Антип?
– Нет, дядька Макар, батя с нами уходит. И вам не следует оставаться.
– Ага, Тимофей Антипович! – подхватил жалобным голосом Лазарь. – Накажи ты ему, што вместях надо. А то уперся: не пойду, и хоть ты…
Дед Макар глянул на сына, и Лазарь осекся на полуслове, виновато пожимая плечами.
– Пошли, Макар, не дури. Обидно ж перед самым приходом наших угодить к немчуре в лапы.
Дед Макар поерзал на табуретке, помял в кулаке свою жидкую бороду и проговорил раздумчиво:
– От немца мы с тобой не бегали, чего ж от своих теперя?
– Ну, ты это… – Антип Никанорович засопел. – Не путай! Тогда с земли своей уходить надо было, а нонче на неделю какую… Сравнил!
– Многие остаются, – гнул свое Макар.
– Ямки с барахлом сторожить! – проворчал Антип Никанорович. – Кому оно потребно, барахло твое?
– Найдутся охотники.
– Ох, Макар, не жадничай, не к добру это.
– А тебе не жалко?
– Жалко! – Антип Никанорович помолчал. – Однако я еще пчел завести желаю.
Левенков удивленно поглядел на Антипа Никаноровича, перевел взгляд на Тимофея, и тот пояснил:
– Обычай у нас такой: как почувствует человек, что пришла старость, обязательно пчел заводит. А молодые не держат. Вот и батя о пчелах заговорил.
– Пора, сын. Пора, – вздохнул Антип Никанорович.
Поговорили еще с полчаса, условились о времени сбора и стали расходиться. Под конец дед Макар сдался:
– Оно, может, и правда ваша.
Антип Никанорович проводил всех на улицу, запер калитку, потрепал холку Валета и подался в хату, ежась от холодной мороси.
* * *
Рано поутру в Метелицу вступили немцы и сразу же начали готовиться к обороне. Два танка прошли по садам, подминая гусеницами плетни и заборы, ломая деревья, кусты смородины, малины, разрушая бани сельчан. Лязг железа заглушил остервенелый брех собак, дым и смрадный запах вполз во дворы и хаты. Вдоль проложенной танками «дороги» наметилась линия обороны. Всех сельчан выгнали копать траншеи.
Собравшиеся во дворе Антипа Никаноровича Тимофей с семьей, Левенков и Наталья так и не успели уйти из деревни. Их выгнали в сад и вручили лопаты, только Прося осталась в хате с детьми.
От бани Антипа Никаноровича осталась груда искореженных бревен и досок, две сливы и три яблони сломаны под корень и вмяты в помидорные грядки. Сквозная брешь в плетнях открывала поля, огороды и ломаную черту леса. После черной работы танкистов в саду стало как-то пусто и неуютно. В сером небе низко над землей повисли лохматые облака, хмурилось утро, только на востоке изредка выскальзывали бледные лучи осеннего солнца и тут же растворялись в дымной мгле.
Антип Никанорович копал траншею в своем саду, зло сопел, косясь на солдата, прохаживающегося рядом, и ворчал:
– Досиделись, едрит твою! На немца горбатим… Эк, это ж надо! Ну, скажи ты мне на милость, Тимофей, чего ждали, тянули чего? Што мы теперя? Тьфу! – Он яростно плевался и ругал сам себя: – Копай, копай, старый хрыч! Копай, штоб
