– западня, – сказал Штубе с таким видом, будто был хозяином положения, а не пленником.
До Маковского слова Штубе не дошли, или он не обратил на них внимания. Торопливо заговорил:
– Валя, смени хлопцев, их – сюда! – Валя кинулся на улицу. – Савелий, на тебя – этот, – кивнул в сторону Штубе. – Мишка, ты тут? Любыми путями – к группе Кондрата, ты, Леонид, – к Филимону. Всем отходить к лесу, понятно? Сбор на развилке.
– Ви – западня, – твердил Штубе.
– Да ты чего, белены объелся? – удивился Маковский. – Савелий, давай, я с Валей прикрою!
Штубе уперся было, не желая идти со двора и пытаясь говорить о бесполезности сопротивления, о благоразумии, путая немецкие слова с русскими, и Савелий, зло толкнув его, погнал в сад. Комендант трусил рысцой, пригибаясь, вобрав голову в плечи, и поминутно оглядывался.
– Но-но, покрутись у меня! – приговаривал Савелий, поторапливая пленного.
Хромовые сапоги коменданта часто проламывали снежную корку и увязали, отчего он выбрасывал ноги высоко, как цапля, размахивая полами шинели. В темноте он казался большим и грузным. Савелий не спускал глаз с коменданта и прислушивался к стрельбе. Шум стычки из центра деревни, где находилась основная группа Филимона, откатывался куда-то за огороды. Было ясно – они отступают. Савелий нервничал и досадовал на неудачу. Винить было некого – никто не рассчитывал напороться на отряд карателей, их ожидали в Липовке весной, когда в лесу стает снег и откроются дороги. Насчет западни, о которой твердил Штубе, и мысли не было. Хлопцы сумеют уйти от преследования, заодно потрепав добренько карателей. И все же это провал.
Они пересекли сад, подошли к плетню. Штубе неловко оступился, качнулся назад, и в тот же момент, почувствовав сильный удар в живот, Савелий очутился на снегу. Штубе занес ногу над плетнем, готовый скрыться в темноте. Заскрипев зубами от злости и боли, Савелий успел нажать на спусковой крючок. Полоснула автоматная очередь, и Штубе, взмахнув по-куриному руками, с глухим стоном рухнул всем своим тяжелым телом на рогатины плетня.
– Ловкий, гад! – выдохнул Савелий облегченно. Такой прыти от коменданта он не ожидал.
Храпя в предсмертных судорогах, Штубе свесился головой вниз, полы шинели закатились за спину, одна рука застряла в острых рогатинах плетня из сухой лозы, другая уткнулась в снег. В тусклом свете месяца, торча подметками вверх, поблескивали хромовые сапоги.
Савелию стало омерзительно от такого клокочущего храпа, от большого, еще вздрагивающего тела, и он прикончил Штубе короткой очередью.
Отстреливаясь от наседающих немцев, Маковский и Валя приближались к плетню. Савелий хотел было перемахнуть через плетень, но тут заметил, что Маковский перестал стрелять и тихо сползает на снег, цепляясь руками за ствол яблони.
– Григорий! – Савелий кинулся в сад. – Григорий, что с тобой?
– Угодила, – простонал Маковский. – Ох, черт, это ж надо!
– Валя, держи их! Командир ранен! – крикнул Савелий, подхватил Маковского под руки и потянул к плетню.
За плетнем, прикрываясь свесившимся телом Штубе и затыкая ватой и бинтами рану на груди Маковского, Савелий вдруг подумал: «Вот таким манером, господин комендант, ты еще можешь спасти нам жизнь».
– Где Штубе? – выжал из себя Маковский.
– Вот он. Пришлось прикончить, – ответил Савелий, торопясь.
– Жалко, не я… – Маковский заскрипел зубами, с трудом повернулся к телу коменданта и вдруг лихорадочно, почти бессознательно зашептал: – Живой еще! Чуешь. Савелий! Душегу-уб!.. – Он дернулся всем телом и из последних сил крепко вцепился пальцами в Штубе. – Помнишь яму, душегу-уб?!
– Григорий, опамятуйся! – напугался Савелий безумного шепота Маковского и начал отрывать его руки. – Готов он.
Руки Маковского вцепились мертвой хваткой, и Савелий с трудом разжал дрожащие как в ознобе пальцы.
– Улизнул от меня, Савелий! Улизну-ул… – простонал Маковский и потерял сознание.
Савелий взвалил Маковского на плечи и заторопился к близкому лесу.
* * *
Каратели преследовали партизан до леса, дальше идти не решились. Три группы собрались на развилке. Недосчитались шестерых. Погиб Мишка Ермоленко, уже отбиваясь от немцев с группой Кондрата, так ничего и не доказав Любе, не искупив вины перед ней, не было и Вали Климовича, который остался прикрыть отход Савелия с раненым командиром.
В Липовке, когда события менялись с каждой минутой, Савелию некогда было раздумывать и давать волю чувствам. Теперь же, немного остыв, он начал осмысливать происшедшее, и тоска охватила его. Погиб Валя, лучший подрывник, весельчак и силач, лихой хлопец, любимец отряда, однополчанин Савелия с начала войны. Погибло еще пятеро, тяжело ранен командир… И это не все. Над отрядом нависла опасность. Завтра поутру каратели прочистят лес, по следам найдут лагерь. Уходить.
Маковский то впадал в беспамятство, стонал, то приходил в себя и торопливо, отрывисто, пересиливая боль, говорил. Из двух жердин, ремней и полушубка сделали носилки, четверо партизан попеременно несли своего командира. Рядом с носилками шли Савелий и Филимон, вслушиваясь в каждое слово.
– Савелий, Филимон, много погибло? – хрипел Маковский.
– Шестеро, – басил хмурый, всегда молчаливый Филимон.
– Оо-ххх, черт… Каратели…
– Молчи, Григорий, тебе нельзя, – успокаивал его Савелий.
– Уходить… Чуете, к Добрушу. Пошлите хлопцев вперед…
– Добре, Григорий. Понятно.
Маковский терял сознание и умолкал. Филимон отправил вперед почти весь отряд, наказав им сниматься с лагеря, с командиром осталось восемь человек. В версте от Липовки встретились с посыльными Якова. Как ни спешили хлопцы, но было поздно.
Весть о приходе деда Антипа в отряд поначалу обрадовала Савелия – повидаются, весточку передаст Ксюше перед уходом из своих лесов, – а потом в груди заскребло: опоздал дед!
Маковский перестал стонать и открыл глаза.
– Савелий, Филимон… Каратели… К утру уйти… Хлопцев пошлите…
– Послали, успокойся. Отряд будет целым.
– Не успел я… Хотел… соединиться с Кравченко. Мало нас… Якова слухайте, ему теперь…
– Ты что, Григорий! – У Савелия перехватило в горле. – Ты о чем это? Перестань дурить!
– Не, Савелий, чую…
На полпути к лагерю он зашептал:
– Сто-ой… Положите.
Носилки опустили на снег, Савелий шлепнулся на колени, склоняясь к Григорию.
– Савелий, Филимон, уходите… сейчас…
– Да. Да. Понятно.
– С Кравченко… К Добрушу…
– Понятно. Все сделаем. Тебе плохо? Григорий, что ты молчишь?
– Вот…
– Григорий! Григорий! – Савелий схватил его за руку. – Что ты молчишь?
– Савелий, – захрипел еле слышно Маковский. – Могилку… после войны… вместе нас…
– Погодь, Григорий! Командир, ты что это?.. – загудел Филимон.
– Наших… – продолжал Маковский, и было видно, что он не слышал ни Савелия, ни Филимона, только старается успеть высказать свое последнее, что не дает ему покоя. – Не дождал… оо-ххх… – В горле у него забулькало, тело изогнулось на носилках и обмякло, голова безжизненно свалилась на плечо, а из уголка губ выскользнула темная ниточка крови.
* * *
