чтобы добыть оружие и боеприпасы, от руки на полулистках из школьных тетрадок писали листовки с сообщениями Совинформбюро о продвижении Красной армии и о зверствах фашистов на территории Белоруссии. И наконец решили показать себя в полную силу. В Липовке стоял немецкий взвод и путейская ремонтная бригада – всего до ста человек. Расчет был верным: застать противника врасплох, ночью.
Савелий был уверен в успехе дела, но немного взвинчен, предчувствуя добрую заваруху. Григорий жадно тянул цигарку, спрятанную в кулак, яростно сплевывал, бормотал что-то себе под нос. Ему также не терпелось встретиться с комендантом. Он давно мечтал о встрече, жил этой мыслью, сколько раз строил дерзкие планы поимки Штубе, но здравый смысл и ответственность за жизнь партизан удерживали его, заставляли выжидать более подходящий момент.
– Собаки… – сказал Маковский раздумчиво.
– Что? – не понял Савелий.
– Собаки, говорю, не подняли бы канители раньше времени.
– Пустое! К огородам подкрадемся, а там пускай брешут. Накажи Филимону, чтобы к казарме шли окружным путем. А у Лизы есть собака?
– Люба говорила, пристрелили. Где она запропастилась? Наверное, у Тимофея заночевала… Нету собаки – часовой. Не упустить бы этого ублюдка, да и фрау, немку паршивую, не мешало бы… Эльза Диц… Выкормили на земле своей!
– Ну, ты чересчур, Григорий, – возразил Савелий. – Сколько раз она липовских баб и мужиков выручала. А Штубе не улизнет, пристукнем сволочь. Хорошо бы на веревку вздернуть по его обыкновению.
– Управимся – вздернем. Я бы его, гада!.. – Маковский скрипнул зубами и умолк.
Шли лесом, с хрустом уминая снег. Месяц болтался над головами, бледно освещая дорогу. Безветрие. Тишина. Хлопцы глухо переговаривались, дымили цигарками. Впереди Савелия шаркали валенками четверо подрывников его группы; такие ночные переходы им были не в новинку. Валя Климович, который научил партизан выплавлять тол из снарядов, рассказывал что-то веселое, остальные смеялись.
– Чумные они у тебя, – заметил Маковский. – Такое дело, а им хоть бы что!
– Наступать – не драпать. – Савелий улыбнулся. – Мы как? Поездок ухнем – и дай бог ноги. А теперь, наоборот, догонять придется. Вот им и весело.
Они опять умолкли и шли так версты четыре. Савелий вспомнил свой приход в отряд, снова и снова радовался счастливой случайности, позволившей уйти из Метелицы, и пугался при мысли, что мог бы и до сих пор сидеть дома.
Маковский дал ему группу подрывников из тех бойцов-окруженцев, которых Савелий привел в белорусские леса. Скоро год, как Савелий в отряде, и навредил немцам со своими хлопцами порядочно. Он взялся за дело рьяно, с жадностью, как будто всю жизнь только тем и занимался, что взрывал поезда. Они нагружали свои вещмешки самодельными минами и уходили из отряда на неделю, а то и больше, подрывали поезд или мост на одной железнодорожной ветке, отмахивали верст двадцать по лесу к другой ветке, потом направлялись к третьей. Кормежкой разживались в глухих деревнях, куда немцы наведывались редко, переплывали речку на плотах из пары бревен, ночевали в лесу, плутали по округе, пока не кончались мины. Тогда брели в отряд, обросшие щетиной, усталые, отлеживались, набирались сил и повторяли свой рейд. В отряде было еще две группы подрывников, но тем не везло: потеряли троих человек за одно лето, а поездов взорвали меньше. Зимой было сложнее: морозы и снег не позволяли уходить надолго из отряда, приходилось делать короткие вылазки. Но именно в эту зиму партизаны почувствовали в себе уверенность и силу. Разгром немцев под Сталинградом оживил людей, показал им тот рубеж – Волгу, – откуда начнется изгнание немцев с русской земли. Никто не мог объяснить, почему именно от Волги начнется наступление Красной армии, но каждый был уверен в этом. До сих пор фронт все удалялся и удалялся от белорусских лесов, после Сталинграда начал приближаться. И теперь уже партизаны ждали прихода своих и били немцев в тылу с наибольшим остервенением, избавясь от тяжкого вопроса: когда же наконец остановят эту страшную силу, когда повернут обратно? О Сталинграде говорили в деревне, говорили в отряде. Маковский и все хлопцы знали, что теперь за малейшую бездеятельность сельчане их будут укорять. И справедливо.
После Сталинграда воевать плохо было уже нельзя.
Савелию выпадала возможность наведаться домой, но он боялся подставить под удар семью и довольствовался «устными письмами», которые передавала Люба. О семье он знал все, семья о нем также, о чем еще мог мечтать Савелий? Тысячи солдат на фронтах и этого не имеют. И он приглушал в себе до боли острое желание сходить домой.
На краю леса Маковский остановил отряд и собрал всех вместе. В ста метрах от них темнела Липовка. Цигарки потушили еще за версту, разговоры прекратили. Трое хлопцев, посланные вперед, поджидали на опушке.
– Повторим, – заговорил Маковский. – Группа Филимона в двадцать человек нападает на казарму комендантского взвода. Знаете где – в правлении колхоза. Филимон, поведешь по-за огородами, чтобы собак не вспугнуть. Десять человек – к путейцам, мы впятером займемся комендантом. Как и договаривались, поначалу глушанете гранатами, потом – строчи. Да чтоб ни один не ушел! Начинать всем разом по красной ракете. Все, кажись, или запамятовал чего? Да, снег скрипит, и звезды вот повылупились, как назло, так что – ползком. Не торопитесь, с ракетой я выжду. – Он по привычке крутнул свой ус. – Все, значит. Расходитесь.
– Может, пойдешь с Филимоном? – спросил Савелий. – С комендантом мы управимся, будь спокоен.
– Нет, – проворчал зло Маковский. – Я сам должен. У меня с ним личные счеты.
– Гляди, ты командир.
– Вот-вот!
Филимон повел своих хлопцев окружным путем к бывшему правлению колхоза, Савелий, Маковский с тремя партизанами двинули с другой стороны, к хате Эльзы, третья группа осталась на время – «их» путейцы стояли на ближнем от леса краю деревни.
Как только вышли из леса, Савелий почувствовал слабый южный ветерок. Звезды в небе потускнели, перестали стекленеть мигающим блеском, помягчел снег – под ногами скрипел приглушенно и скользил. Пробирались задами дворов осторожно, боясь потревожить собак. Мишка Ермоленко, по глупости нацепивший в прошлую зиму полицейскую повязку, шел впереди, указывая дорогу к хате Эльзы; однажды довелось побывать у коменданта, и он знал расположение комнат. В своем грехе он чистосердечно покаялся и успел уже искупить его лихими налетами на немецкие машины.
«Я и сам не знаю, – говорил Мишка, – чего в полицаи записался. Скучно было, а тут винтовку дают…»
Первое, что он получил в отряде, – это Любин плевок в лицо. Она подошла, с ненавистью поглядела на виновато улыбающегося Мишку, сочно, по-бабьи плюнула и зашагала прочь. Мишка стерпел. Он бы
