Я взглянул на окошки наверху, но они были темны и безжизненны.
Тихий скребущий звук опять привлек мое внимание к передней двери. Это Румбо грыз краску на ней. Он обернулся, словно говоря: «Где тебя носило?»
Я рассмеялся, и он тоже. Боб глумился надо мной, когда я пьяный рассказывал о коттедже — о зверях и птицах, запросто приходящих каждый день, о дико разросшихся прекрасных цветах, о самой атмосфере. Он требовал назвать, какие именно «сорняки» я выращиваю, и интересовался, нельзя ли ему заказать ящичек. Я не стал глотать наживку, так как сам чувствовал, что, когда я вновь вернулся в этот мир циников и пройдох, мои слова звучат совершенно неправдоподобно. Но нужно оказаться в Грэмери, чтобы понять: логика имеет силу лишь вне его границ.
— Привет, Румбо! Дай-ка человеку войти в свой собственный дом, — сказал я белке, осторожно отодвинув ее ногой. Румбо попробовал мои шнурки и нашел их вкусными.
Я полез было за ключом, но решил сначала толкнуть дверь. Когда ожидался мой приезд, Мидж, несмотря на мои предостережения, не запиралась. Мы же не в большом злонамеренном городе, всегда выговаривала она мне.
Дверь отворилась, и Румбо запрыгнул внутрь впереди меня. В доме было темно, и мне представилось отвратительное видение прогнившего трупа, сидящего за кухонным столом и обернувшегося, чтобы поприветствовать меня своей безгубой улыбкой. Ох, Стрингер, пора тебе наконец забыть рассказ викария!
— Мидж! Ты где? — Я свалил гитары в футлярах на пол и подошел к лестнице. — Мидж! Герой вернулся домой!
Ее явно не было дома. В доме стояла такая тишина, что мой голос гремел.
Растерянный, я прошел в другую часть кухни и наполнил чайник. Румбо шмыгнул вперед и засуетился вдоль старой железной плиты.
— Только не залезай в дымоход, — посоветовал я. — Ты вылезешь оттуда таким черным, что твоя семья тебя не узнает. К тому же я слышал, что вам, рыжим белкам, сильно досаждают серые, — так представь, что случится, если в окрестностях появится черная белка!
Румбо заглянул наверх, в темноту, выглядевшую для него, наверное, как для нас — шахта лифта, и принял мой совет (возможно, он кое-что слышал о расизме), затем соскочил с плиты, запрыгнул на холодильник и заскрипел своими мелкими зубками.
— Ладно, ладно, приятель, я знаю, зачем ты пришел. — Я залез на полку, достал банку с печеньем и отвинтил крышку. — Одно тебе, одно мне. — Я бросил ему лакомство, которое он ловко поймал лапками и тут же принялся грызть.
Я съел свое в два присеста, но ему потребовалось больше времени. Румбо аккуратно обгрыз печенье по краям, вертя уменьшающийся диск в лапках и то и дело поглядывая на меня, по-видимому проверяя, не предложат ли еще. Это был очаровательный маленький попрошайка, нахальный (однажды мы обнаружили его спящим в нашей постели, под одеялом), порой вспыльчивый (как-то утром он, забравшись на шкаф, запустил мне в голову шкуркой от ветчины, когда я заругал его за то, что он, прыгая по столу, опрокинул сахарницу). Еще месяц назад я бы не поверил, что зверь может быть ручным — во всяком случае, дикая белка — и таким сообразительным (Румбо всегда знал, когда у нас начнется завтрак или обед, и редко опаздывал — наверное, наши объедки ему нравились больше, чем традиционная беличья пища).
Из чайника повалил пар, и я положил в чашку растворимого кофе, добавил сахару и на этот раз молока Когда я залил все кипятком, меня охватило беспокойство и, уже не в первый раз с воскресенья, недоумение. «Тебе повезло, вот и все, — говорил я себе, — повезло, что синерджисты погрузили твою руку в особый состав, в волшебную жидкость, так скоро после происшествия. Они могут продать эту секретную формулу за миллион. Нет, за несколько миллионов. Но если хотят, чтобы их восприняли всерьез, им придется отказаться от всего этого шаманства со сцеплением рук. Один антисептик — как же! Кому Кинселла вздумал морочить голову?»
Я пригубил кофе и обжегся. Возможно, они уже продают целебный раствор, только в маленьких количествах — из-под прилавка, так сказать. Этим объясняется, как им удается содержать такую громадину, как Крафтон-холл. В их таинственности не было большого смысла — впрочем, если они были какой-то сумасшедшей религиозной сектой, то им и не нужно никакого смысла Да, интересно.
Я с чашкой в руках вышел из кухни, Румбо впереди запрыгал вверх по лестнице, торопливо доедая печенье. В доме было необычно тускло и серо, отсутствие солнца резко контрастировало с атмосферой нашего жилища Долгие, дождливые зимние дни, очевидно, для нас обоих окажутся испытанием. А впрочем, разве и так они не были испытанием, независимо от места жительства? Я прошел через зал прямо в спальню — я еще не сказал, что мы переехали в комнату побольше, в ту, где раньше зияла трещина, впоследствии заштукатуренная и закрашенная? — подумав, что Мидж там уснула Ее на кровати не было, а Румбо заскочил туда и запутался в покрывале. Велев ему освободить нашу постель, я прошел в круглую комнату. Даже там, несмотря на три широких окна, было сумрачно. В воздухе стоял запах краски, но, поскольку он был привычен и напоминал о Мидж, это не было неприятно. Ее мольберт наклонился под острым углом, и я вспомнил слова Мидж о том, что вчера она весь день провела за работой. Теперь каждая ее новая иллюстрация приводила меня в восторг (что уж говорить о поклонниках ее таланта, молодых и старых), и я не поленился подойти и посмотреть.
Но прежде, чем посмотреть, я поставил свой кофе на столик у мольберта, где Мидж держала краски, кисти и всякие другие свои принадлежности. У нас было такое правило: я никогда не подхожу к ее произведениям с опасными веществами в руках (это правило касалось не только меня, но и всех остальных). Однажды, когда мы еще только познакомились, я совершил ошибку: стоя рядом с ее работой и восхищаясь, открыл банку пива; вы можете догадаться, куда брызнула пена Мидж восприняла это нормально, но я решил: больше никогда.
Только избавившись от опасной чашки, я обернулся и взглянул. И в то же мгновение меня поглотило восхищение и благоговение перед талантом Мидж.
Картина, выполненная ее любимой гуашью, изображала сам Грэмери.
Очевидно, Мидж, когда рисовала, стояла на обочине за калиткой, воспользовавшись для работы своим маленьким переносным мольбертом, потому что коттедж был изображен именно с той стороны и на переднем плане виднелся сад с его разноцветным узором. Лес позади составлял странный, задумчивый фон, хотя и теряющийся за пышущим жизнью Грэмери. Сияющие белизной стены были тщательно выписаны, выщербленные, где были в самом деле выщерблены, и облупившиеся, где были облуплены в реальности. Возможно, краски были неестественно резкими — крыша не может иметь такого яркого ржаво-красного оттенка, трава и деревья не могут быть такими кричаще зелеными, — и все же они отражали истинную трепетность нашего дома и его окружения, ту живительность, что, въехав сюда, мы сразу ощутили оба, но выразить сумела только Мидж с ее уникальным талантом и мастерством, искусством по-детски взглянуть на все. Знаете, я ощутил слабость в коленках, взглянув на изображение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
