– Я никому не позволю говорить о Дизайр в подобном духе, Ровена.
– Надо ли понимать, что эта девушка значит для тебя больше, чем собственная сестра?
– Я даже не подозревал, что кто-нибудь вообще может для меня значить больше, чем она. Именно поэтому тебе не следует говорить ничего плохого о ней. Иначе придется пожалеть об этом.
Нет – такое невозможно допустить! До этой минуты ее интересовал только один вопрос – не хочет ли Джеффри вступить в любовную связь с Дизайр. Конечно, молодой человек в положении Джеффри мог позволить себе подобное сумасбродство. Но разве можно было подумать, что он совсем потеряет голову и чего доброго захочет жениться на ней?
Головная боль становилась невыносимой. Ровена призвала на помощь всю свою волю, чтобы держаться прямо и выглядеть спокойной.
Первый раз она полностью осознала возможность остаться старой девой, лишенной наследства, и теперь ее сердце сжималось от горькой обиды. Джеффри всегда был добр и снисходителен к ней. Зная ветреный характер матери, он позволял сестре следить за делами и хозяйством. Ровена считала, что обладает достаточной властью, но не в большей степени, чем он сам даровал ей. До сих пор в этом отношении брат был великодушен, но в то же время сейчас достаточно одного его слова, чтобы она лишилась всего. Если ей не по вкусу и дальше оставаться в роли леди Уоррингтон, то придется искать себе убежище в родовом поместье в Йоркшире.
С этим она никогда бы не смирилась. Сейчас ей требовалось какое-то время, чтобы оправиться от удара, собрать силы и вновь обрести прежнюю власть над ним.
– Очень сожалею, что огорчила тебя, Джеффри, – сказала она вкрадчивым голосом. – Но сегодня я чувствую себя скверно, – очередной приступ мигрени. Пойду-ка лучше прилягу.
Даже после неприятной сцены Ровена имела слабую надежду, что брат скажет несколько участливых слов, предложит ей опереться на его руку и с его помощью подняться наверх.
Вместо этого Джеффри ограничился сухими словами.
– Будем надеяться, что ты поправишься к вечеру, ведь сегодня бал в Седжвике. При этом он поклонился ей и отступил в сторону. В гробовом молчании Ровена проследовала мимо него.
– Ровена, надо приложить все силы, но поставить тебя на ноги к вечеру. – Во взгляде леди Мирабель читались озабоченность и легкое раздражение. В самом деле, дочь постоянно вызывает у нее неприятные переживания. – Мы так ждали этого бала. Дизайр тоже будет огорчена, если ей не придется надеть свой новый наряд.
– Я не считаю, что моя головная боль может помешать кому-то посетить бал, – произнесла Ровена, не поднимая головы с подушки.
– Но мне хочется, чтобы ты поехала с нами. Нам всем этого хочется. Тильда, тебе нужно срочно принести своей госпоже немного нюхательной соли.
– Вряд ли я смогу воспользоваться ею.
– Ты начинаешь сердить меня. Да, это так. Я-то думала, что ты сгораешь от нетерпения появиться на балу в своем новом костюме, на который ушел не один фут парчи. К тому же мадам Лизетт уверяет, что подобный красно-коричневый цвет – самый модный в Париже в этом сезоне. Впрочем, на мой вкус, более приглушенный оттенок был бы приятнее для глаза. Я говорю о той бледно-желтой ткани, если ты помнишь. Но раз уж ты не отдаешь предпочтения…
– Мама, пожалуйста! Какое это имеет значение – красно-коричневый или бледно-желтый цвет?
Леди Мирабель всплеснула руками, как бы выражая отчаяние в связи с равнодушием дочери к своим туалетам.
– Не понимаю тебя, Ровена. И никогда не понимала. Как можно быть такой безразличной к своей внешности? Ведь это же противоестественно.
– Выходит, я виновата в том, что Бог не послал вам такую дочь, какую бы вам хотелось? Даже если бы я могла появиться на балу, разодетая так же, как леди Кастлмейн, меня бы это не волновало. Я думаю, что мне на роду написано оставаться старой девой. До сих пор меня не полюбил ни один мужчина и не полюбит никогда.
– Ровена! Что ты говоришь! Это неправда.
– Я получала предложения только от тех мужчин, которых прельщало мое приданое. Я могу рассчитывать только на молодых повес или старых развратников, промотавших с блудницами свое состояние. Думаю, что и эти немногие поклонники содрогнутся при мысли о том, что им придется спать со мной в одной постели.
От этого всплеска отчаяния леди Мирабель потеряла дар речи, однако быстро справилась с собой.
– Ты просто сама не своя сегодня – иначе не говорила бы этого. Тильда, когда же ты принесешь нюхательную соль или мне позвонить еще кому-нибудь из слуг?
– Соль мне не поможет, – вяло возразила Ровена, – как не помогала и раньше. И другие лекарства тоже бесполезны.
– Может быть, нам вызвать лекаря, чтобы он поставил тебе пиявки на лоб?
– Я и близко не подпущу его к себе. Мне от одной мысли об этих отвратительных, извивающихся пиявках становится дурно. Может быть, он еще захочет разрезать живого голубя напополам и приложить по половинке к подошвам ног. Достаточно представить это, чтобы сделаться больной.
– Очень хорошо, мы не будем посылать за ним. Но, возможно, найдется кто-нибудь еще. Надо подумать… – Леди на минуту поджала свои розовые губки. – Я знаю. Мы попросим врача, который помог нашему дорогому Джеффри во время того несчастного случая. Как же звали этого доктора?
– Если вам угодно, мадам, я припоминаю, что миссис Дизайр называла имя доктора Манроу, – сказала Тильда.
– Манроу… Да, да, это был именно он. Какая ты умница, что вспомнила его имя. И главное, он живет здесь, в Лондоне. Какое счастье. Мы должны немедленно пригласить его к нам.
В надежде побыть одной и собраться с мыслями перед вечерним балом, Дизайр вышла из своей комнаты и прошла в холл, намереваясь оттуда спуститься в сад. Там можно найти уединенный уголок с мраморной скамьей в глубине липовой аллеи и спокойно обдумать свои планы.
Внезапное появление в холле Тильды заставило ее остановиться. Служанка была не одна. Она показывала дорогу джентльмену в строгом костюме, который вслед за ней поднимался по ступенькам широкой лестницы. Дизайр помимо воли вскинула руку к шее, ее зеленые глаза округлились от испуга, – она узнала в джентльмене доктора Лукаса Манроу.
Сначала она остановилась, как вкопанная, потом, как будто от внутреннего толчка, резко повернула назад, рассчитывая незамеченной скрыться в комнате. Но она опоздала, потому что в этот момент путь к отступлению ей перекрыла леди Мирабель, выскочившая из комнаты Ровены.
Прижавшись к стене, Дизайр застыла в ожидании. Вдруг спешивший к своей пациентке доктор Манроу не заметит ее? Однако доктор уже стоял рядом.
– Для меня огромное удовольствие видеть вас снова, спустя такое короткое время, – сказал он с низким поклоном и угодливой улыбкой. Леди Мирабель не дала ему возможности говорить дальше. Она стремительно бросилась к доктору, шурша своей роскошной розовой юбкой, вздымающейся чуть ли не до небес.
