взять такой грех! Живи! – Курьянов вошел в приемную, мимоходом подмигнул Наденьке, рванул дверь в кабинет и, войдя, плюхнулся обильным своим телом в кресло, поднял голову на Гущина. – Выпить хочешь?
– Хочу! – издерганный за последний час Гущин не нашел в себе сил отказаться, да и нельзя было отказываться. Выпить в кабинете большого человека – это не просто принять угощение, это признание, это значит, что и ты можешь угостить его в свое время, другими словами, вы соратники и вообще как бы даже на равных.
Курьянов вынул из холодильника бутылку белого мускатного, разлил в два тонких стакана и залпом выпил. Гущину ничего не оставалось, как последовать его примеру.
– Ладно, Боря, – сказал Курьянов. – В случае чего – заходи! Проблемы для того и существуют, чтобы их решать.
– Я, конечно, дико извиняюсь, – усмехнулся Гущин. – Но у тебя в столе мои документы… И некоторые из них ты собирался подписать!
– Какой кошмар, какой ужас и мрак! – раскаянно воскликнул Курьянов. – Боря, ты сам видишь – все у мужика отшибло! Прости великодушно. – Курьянов открыл ящик стола, вынул розовую папочку, повертел ее перед глазами и протянул Гущину. – Слушай, разбирайся тут сам, я не знаю, что к чему.
Гущин мгновенно нашел две нужные бумаги, Курьянов не глядя их подписал, не глядя вернул Гущину, как бы все еще находясь во власти жестоких, безжалостных событий.
Едва Гущин ушел, Курьянов вызвал к себе секретаршу.
– Ко мне никого. Меня нет, – сказал он, и уже не было в его лице, в голосе того бесконечного добродушия, которым он наделял всех, кто заходил к нему. Маленькие глазки, тяжелые ладони на столе, грудь, наклоненная вперед, – казалось, он готов был прыгнуть и растерзать каждого, кто заглянет в кабинет без разрешения.
– Поняла, Анатолий Анатольевич.
Едва секретарша вышла, Курьянов сам подошел к двери и повернул ключ. Хорошо так повернул, со скрежетом. Наденька наверняка услышала этот звук и сделала свои выводы. А Курьянов принялся изучать копии бумаг из розовой папочки Гущина. Он был грамотным человеком, давно работал в порту, знал все входы и выходы, и ему не составляло большого труда разобраться во всем, чем занимался Гущин, даже по случайным бумагам, оказавшимся в папке.
Теперь Курьянов узнал, что есть «Нордлес», генеральный директор Выговский, бухгалтер Мандрыка, что есть в Стамбуле фирма, которой руководит некий Фаваз. А из штампов в верхней части документов он узнал адрес и телефоны «Нордлеса».
Больше ничего ему не требовалось.
Через час на столе, на лакированной его поверхности, лежали уже не плотные жаркие ладони, на столе лежали два громадных кулака – Курьянов понял, как использовал его Гущин и как мало платил. Курьянов почувствовал себя обманутым.
Спрятав документы в тумбочку, он подошел к двери и повернул ключ в обратную сторону. Секретарша услышала и поняла Курьянова правильно – я на месте, если кто–то хочет ко мне попасть, не возражаю.
Но все–таки заглянула.
– Вы уже на месте, Анатолий Анатольевич?
– Да, я у себя. Для тебя тоже.
– И для Гущина?
– Особенно для Гущина. Он может заходить ко мне в любое время вне очереди. Я готов его принять всегда, – сказал Курьянов без улыбки, и сжатые кулаки его продолжали лежать на столе. Секретарша Наденька увидела их – она всегда замечала подобные проявления начальственных чувств.
– Поняла, Анатолий Анатольевич.
– Нисколько не сомневаюсь.
Оставшись один, Курьянов снова достал из тумбочки папку с документами, но раскрывать не стал. Положил на стол и некоторое время сидел, уставившись взглядом в пластмассовую пленку, будто прочитывал не только то, что было на бумаге, но и то, что скрыто в других документах, о которых он только догадывался. Мысленно пролистнув все их, снова сунул папку в тумбочку.
– Хорошо, друг любезный, – проговорил вслух. – Всегда тебе рад, всегда моя дверь открыта для тебя. Жду со все возрастающим нетерпением. А впрочем, зачем ждать? Как сказал кто–то из великих – промедление смерти подобно.
И Курьянов нажал кнопку вызова секретарши.
– Наденька, дорогая… Не знаешь, Гущин еще в управлении? Время вроде не позднее…
– Должен быть у себя.
– Я тебя попрошу, дорогая… Найди его, пригласи. Скажи, что жду его с нетерпением.
– Так и сказать?
– Можешь даже немного расцветить свои слова… Скажи, что я жду его со все возрастающим нетерпением.
– Хорошо, приглашу, – сказала Наденька, давая понять, что слов, которые произнесло начальство, ей никогда не запомнить.
Гущин был опытным человеком в кабинетных играх, и приглашение секретарши снова зайти к Курьянову ему не понравилось. Он хотел было даже сбежать, сослаться на что–то срочное, но, поразмыслив, решил, что так будет еще хуже. И направился к Курьянову.
– Толя, – радостно закричал он с порога. – Иду к тебе, а Наденька говорит, что и ты меня ждешь! Похоже, наши желания взаимны!
– Садись, – сказал Курьянов, и в этот момент в его голосе нельзя было найти даже следов того благодушия, которым он щедро одаривал всех, кто встречался на его жизненном пути.
– Я так думаю, – не сдавался Гущин, – ты решил, что еще по стаканчику холодного сухого нам не помешает?
– Нам ничто не помешает, Боря, – сказал Курьянов. – И вино тоже. Но… немного позже.
– Я готов ждать этого счастливого момента всю жизнь! – воскликнул Гущин все с тем же подъемом, но это уже была паника. Слова вырывались бестолковые, ненужные.
– А я, в свою очередь, готов, как и прежде, подписывать все твои документы, или бумаженции, как ты выражаешься. Но с одним условием!
– Я его принимаю! – воскликнул Гущин уже совершенно по–дурацки.
– Отлично, – невозмутимо кивнул Курьянов большой лысой головой. – Отныне каждая моя подпись будет стоить пять тысяч долларов. Я внятно выразился?
– Толя… Сколько?
– Включая подписанные сегодня, – уточнил Курьянов. – И наша с тобой дружба будет крепчать. А вино… Холодное, белое, сухое мы с тобой будем пить… Как и прежде.
– Толя… Ты чего–то не понял… Меня попросили оказать небольшую услугу… Я по простоте душевной, помня о старой нашей с тобой дружбе, подошел с этой просьбой…
– Не надо, Боря. Остановись. С каждым словом ты погружаешься все глубже. Будет трудно выбираться. Помолчи. Тебе знакомо такое слово… «Нордлес»?
– «Нордлес»? – переспросил Гущин, побледнев. – Ты хочешь сказать, что…
– Я ничего не хочу сказать. Просто говорю. Мы с тобой могли бы этот разговор построить иначе… Например, ты сказал бы мне честно и откровенно… Пять тысяч, Толя, слишком, а вот, например, три тысячи за подпись я готов тебе платить с превеликим удовольствием. Заметь – я не отступаю от своих условий. Это просто условные цифры, чтобы показать – разговор у нас, Боря, идет не
