было никаких сил ждать, и я, вынув из холодильника красное мускатное, выстрелил пробкой в потолок. Шампанское нельзя пить, причмокивая губами. Шампанское надо налить в большой бокал и залпом, большими глотками отпить половину, не менее. Да, надо сделать не менее двух–трех глотков, позволить шампанскому влиться в тебя свободной, ничем не сдерживаемой струей, а вот с третьим глотком не торопись, пусть вино побудет во рту, пусть пузырится и наполняет тебя острым холодным хмелем. И когда уже не будет никаких сил терпеть этот праздник во рту, начинай потихоньку, ощущая вкус, цвет, да–да, ощущая языком розовый цвет шампанского, начинай медленно пропускать его в себя, не торопясь, держась из последних сил, со стоном, точь–в–точь как это бывает с женщиной, в тот самый момент, в тот самый момент…
Вот так я выпил полный тонкий бокал, который украл когда–то в Германии. Не мог удержаться – сунул в кожаную сумку и ушел небрежной походкой миллионера. А бокал унес. Тонкий, округлый, полулитровый, на мощной устойчивой ножке.
Подойдя к молчаливо стоявшей толпе, я протиснулся вперед. Мясистый лежал точно в той же позе, в которой я его и оставил. Живые люди в таком положении лежать не могут. Поза трупа. Неестественно вывернутые руки, запрокинутая голова, вразнобой подтянутые ноги. Все правильно, ничего не изменилось с того момента, когда я еще теплого обшаривал его. Я обошел вокруг Мясистого, чтобы увидеть его подошвы. Так и есть – узоры с поперечными полосами. Значит, все–таки пересеклись наши тропинки, значит, мы все–таки встретились…
И вдруг я увидел Жанну.
Ее не было дня три, она не появлялась у столовой Дома творчества, на пляже, на набережной. И вдруг – стоит. Живая и невредимая. Бледная, правда, но здесь все бледные. Может быть, и я тоже – живой ведь человек. Я удивился, увидев Жанну, она еще больше удивилась, увидев меня. Даже бровки вскинула, даже ручки от лица опустила.
Пробираясь к Жанне, я опять споткнулся, ступив в канаву, перед кем–то извинился, придерживаясь за чье–то плечо, вытер туфли о свежую, опять же зеленую траву. Обладатель плеча наверняка вспомнит, если у него спросят – да, скажет он, действительно, этот мужик провалился в канаву и держался за меня, вытирая ноги о траву.
– Привет, – сказал я Жанне. – Давно не виделись.
– Привет, – сказала она без прежней легкости.
– Как ты здесь оказалась?
– Из ресторана пришла. Вместе со всеми.
– А что ты там делала?
– Веселилась.
– С кем?
– Ревнуешь? – она вымученно улыбнулась.
– Конечно.
– На каком основании?
– Воспоминания будоражат. Где ты была эти дни?
– С девочками в Ялту ездили.
– Зачем?
– Прошвырнуться.
– Меня бы взяли.
– Поехал бы? – На этот раз она удивилась совершенно искренне, почти как раньше.
– А почему нет?
– Ты знал его? – она кивнула в сторону трупа.
– Вроде не встречались.
– Я, кажется, видела его на набережной. Он все время один ходил. С каким–то странным выражением лица, будто кого–то ждал или искал… Странный тип.
– Разберутся.
– Послушай, – Жанна отвела меня в сторонку, мы вышли на асфальт. – Послушай, Женя… Только откровенно… Это ты его?
– Не понял? – дернулся я, чувствуя, что не надо бы так, спокойнее нужно, равнодушнее. Интерес должен присутствовать только как любопытство, не больше.
– Завалил ты? – спросила она спокойно, хотя словцо произнесла… Как бы это… Профессиональное.
– Ты что?
– Когда мы с тобой общались в одну прекрасную ночь… Помнишь? У тебя из шкафа что–то выпало. Хорошо так громыхнуло.
– Жорино произведение?
– Там был еще пистолет с глушителем.
– А, да… Что–то такое припоминается, – я уставился в светлеющее небо с совершенно дурацким выражением лица, будто мне действительно припомнилось что–то странное. – Но другие впечатления той ночи мне запомнились гораздо лучше, – сказал я, поворотив глаза от неба к Жанне. – И подавили все другие воспоминания.
– Откуда он у тебя? – Она смотрела на меня исподлобья, твердо, не мигая. Может быть, только теперь я понял, что передо мной не просто веселая курортная девочка, передо мной более серьезное существо. И внутри у нее не только солнце, как мне показалось в самом начале на пляже.
– Понимаешь, – я провел рукой по воздуху, охватывая жестом весь Карадаг. – Эта штуковина была в номере, когда меня туда только поселили. Как–то стало холодно… Как и тебе, помнишь? И я выдернул из стопки одеяло. Он и вывалился. Я поудивлялся и опять засунул его на место. Вещь все–таки ценная, опять же может пригодиться.
– Где он сейчас?
– В море забросил.
– Когда?
– Когда все это случилось… Думаю, как бы не влипнуть. И быстренько напрямик, через забор… Здесь метров тридцать… И забросил. Взял за глушитель, размахнулся и… – Когда врешь, нужно в рассказ насовывать побольше подробностей. Они могут быть глупыми, наивными, дурацкими, главное, чтобы они были и чтобы их было много. – И забросил. Он плюхнулся и утонул. Металл в воде тонет.
– Куда ты его забросил? – с непонятной настойчивостью допытывалась Жанна.
– А вон туда, – махнул я рукой в сторону моря.
– Ну, смотри, – она взглянула на меня с искренней обеспокоенностью. – А то как бы действительно не влипнуть.
– Авось.
– А я как увидела… Сразу вспомнила твою штуковину… – Жанна продолжала испытующе смотреть мне в глаза.
– Нет–нет, я не видел этого человека. И одет он как–то не по–коктебельски… Слишком серьезно одет.
– Дождь был вечером, в шортах прохладно… Нормально одет. – Она снова шагнула к толпе, окружавшей труп, и я поплелся следом.
Некоторое время мы молчали, вслушиваясь в бестолковые суждения. Кто жалел бедолагу, кто выискивал в нем какие–то криминальные признаки, вспомнили его жену, детей, но, как бы там ни было, разговор шел нервный. Труп среди пляжной публики – это настолько несовместимое, настолько чуждое зрелище, что даже пьяная визжащая компания была шокирована – как все, оказывается, близко, как все, оказывается, рядом.
– Профессионал стрелял, – обронила чуть слышно Жанна, но я разобрал ее слова.
– Почему ты так думаешь?
– Контрольный выстрел в голову. Остальные ранения не были смертельными. Живот, плечи…
– Он тоже с пистолетом, – сказал я негромко, для Жанны.
– С чего ты взял? – резко обернулась она.
– А вон ствол торчит из–под полы пиджака, – я указал на еле видный срез глушителя. Если бы я не знал, что у него есть пистолет, то никогда бы не увидел этот маленький черный кругляшок. Но поскольку я кое–что знал, то не столько смотрел на Мясистого, сколько выискивал – где же пистолет, неужели уперли ночные влюбленные? И когда наконец увидел – облегченно перевел дух. Значит, следствие направится в нужную для меня сторону, в нужном направлении. Значит, это не убийство отдыхающего, а крутые разборки
