Лешка.
— Ну, это… — Михась ткнул пальцем в свои шевиотовые отутюженные брюки и повертел шеей в воротнике белой шелковой рубашки.
Да! Выглядел Михась Дубовик несравнимо с тем, что было неделю назад. Вот только почему он пионерский галстук сразу снял, как вышел из парка?
Михась объяснил:
— Он ведь… ну, для формы только. Какой я пионер! Меня и не принимали. Антон говорит, надо в комсомольцы вступать.
— Ты его Антоном зовешь?
— А как еще надо?
— Смешно немножко: он же тебя… как это… усыновил. Папаша он твой.
Михась хмыкнул куда-то в сторону:
— «Убратовил» — так оно будет правильнее. Вся-то разница в десять лет. Я ему сейчас папиросы по штукам выдаю, а то приучился дымить ажно ночью. Скоро совсем отучу.
— И слушается? — удивился Лешка.
— А куда он денется, — спокойно ответил Михась, и Лешка поверил. Этого — послушаешься.
Раньше Лешка спускался к реке по узкой тропинке среди картофельных зарослей чьего-то огорода. Он и сейчас нашел эту стежку. Отсюда рукой подать до их прежней квартиры. Интересно, смирилась хозяйка с дырой в ковре или все еще злится?
— Никто тут не тронет твои шевиоты, — сказал Лешка. — Позагораем на плотах — и обратно.
Он разделся первый, сложил по складкам брюки, аккуратно расправил на траве вельветовую куртку. Пусть Михась учится… Но тот и без него священнодействовал над своими обновками. Лешка только головой крутил от удивления…
Животами кверху они лежали на теплых шершавых бревнах и глядели в небо. Там таяли и бесследно растворялись в синеве ватные клочки редких облаков.
— Ну, трепись, — коротко сказал Михась.
— О чем? — схитрил Лешка.
— Сам знаешь.
— А тебе кто сказал?
— Антон. Да я что-то не поверил.
Да, это было посложнее, чем рассказывать Мите, Соне, Паше и даже начальнику районного НКВД о своем приключении. Перед Митей он мог без зазрения совести выреветься, что и сделал. Перед остальными он напускал на себя сдержанность, чтобы все выглядело внушительнее. А перед Михасем и нюнить нельзя, и хвастать дело безнадежное — засмеет.
А если по правде, то и рассказывать особенно нечего. Подумаешь, событие: по-бестолковому попал в лапы к бандитам. Подумаешь, с закрытыми глазами из пистолета пальнул. Здесь в Белоруссии пионеры шли с гранатами на фашистские танки и глаза при этом не жмурили.
Лешка так и сказал Михасю:
— Ничего там и не было особенного. Все по случайности вышло.
Тот с интересом глянул на Лешку.
— Ну? Ишь ты… не трепло.
Он поерзал на бревнах, пачкая смолой новенькие сатиновые трусы. Лешка тоже поерзал, переворачиваясь на живот. Комплимент друга был приятен, но кое-что все-таки хотелось рассказать. Поймет ли Михась?
— Когда мы плыли, там были облака, будто перья из красного огня. От них все кругом стало розовое. Все розовое, а он плывет — черный. Противно…
Плюхала вода о бревна, поскрипывали узлы канатов, доносилось с моста вяканье автомашин. Звуков много, но все равно — тишина.
Через минуту Михась сказал:
— Таракан.
— Где? — не понял Лешка.
— Нигде… Зашел я на этих днях к старухе. Антон велел забрать цимбалы. Больше у меня никакого барахла не имелось. Что оставалось отцовское — все проел при немцах. Покопался в углу, вытащил свой инструмент, сказал бабке спасибо за угол и выполз из подвала. А был я уже в новой одежке… в этой самой белой рубахе. Огляделся на свету — ажио дрожь прошибла. Сидит у меня на животе таракан. Большой. Черный. Мохнатый. И лапками шевелит. А кругом солнце светит. Муторно стало.
— Ну? — поежился Лешка.
— Чего — ну? — досадливо сказал Михась. — Раздавил…
Все так же ласково покачивала река стоящие на якорях плоты. Милосердно поджаривало мальчишечьи спины и животы послеполуденное солнце. Блаженное спокойствие наполнило Лешку после короткого рассказа друга. «Раздавил» — и точка. Все-то он понял, Михась.
— Ну а пистолет ты куда дел? — спросил Михась через минуту.
— Как куда! Отдал. Даже написать пришлось, где нашел… и все такое.
— Зря отдал! — вдруг жестко сказал Михась и встал на ноги. — Зараз бы он мне пригодился. Ты погляди, что там делается!..
Лешка вскочил и увидел, что делается на том берегу явно нехорошее. Какая-то тетка в пестром сарафане держала на весу и спокойно рассматривала одну за другой принадлежности мальчишечьего одеяния. Потом она принялась аккуратно свертывать их и запихивать в полосатую хозяйственную сумку.
— Э-э-эй! — затанцевал на плоту Михась.
Никакого внимания.
— Положь на место! — снова заорал Михась и солдатиком сиганул в воду.
Лешка — ласточкой — следом. Второй вопль грабительница, вероятно, услышала, потому что оглянулась на плоты.
Но ребята уже плыли. Никого не увидев, тетка хладнокровно повесила сумку на руку и направилась по огородной тропинке к улице.
— Уйдет, ворюга! — захлебывался от злости Михась. — Следи, куда она повернет.
Но Лешка плыл «кролем», а попробуй что-нибудь уследить, если все время вертишь башкой.
Однако на середине реки они еще раз увидели нахальную тетку. Она поставила на тротуар сумку и как ни в чем не бывало принялась поправлять высокую белобрысую прическу.
Лешка узнал Фелицию Францевну.
Выскочив на берег, Михась с ходу рванулся в погоню, но Лешка успел схватить его за щиколотку, и тот сунулся носом в картофельную ботву.
— Ну, чего держишь?!
Лешка перевел дыхание.
— Стой. Это хозяйка наша… бывшая. Тут тактика нужна.
— На холеру мне твоя тактика, когда штаны украли! — рассвирепел Михась и вырвал ногу.
Лешке ничего другого не оставалось как тоже преследовать похитительницу. Через минуту они ворвались в знакомую калитку.
Но время уже было упущено: полосатая сумка исчезла, а сама хозяйка преспокойно сидела на скамеечке под окном и наливала из кофейника в свою любимую фаянсовую чашку дымящуюся «каву».
— Отдай шмутки! — без предисловий заорал Михась.
Фефе положила ногу на ногу.
— Цо пан муви?[3] — издевательски спокойно спросила она и бережно поставила кружку на скамейку.
— Фелиция Францевна, это недоразумение, — вздрагивающим от одышки, но по возможности вежливым голосом заговорил Лешка. — Если Митя… еще… не уплатил вам за ковер, то потому, что… уезжал. Он уплатит. А этот — мой товарищ, и он совсем ни при чем. Верните брюки.
И тогда Фелиция Францевна взвилась и закуковала… Хо, ковер! Нет, дело уже не в нем; ковер она, слава деве Марии, заштопала и продала, хотя, видит пан Иезус, потрудиться ей пришлось больше чем на тысячу рублей, которые ей выбросил по почте пан Вершинин, потому что нынешняя тысяча — это блеф, а хуже всего то, что пан Вершинин выехал, не расторгнув договор на съем квартиры, и не заходит, и она поэтому не может пустить новых
