у нас выступления немножко в разных жанрах, и его жанр более выигрышный. Его жанр я бы определила словами вальс с чертовщинкой, а мое выступление скорее вальс со слезой. И сами понимаете, что печальные рассуждения всегда проигрывают.
По словам же Марии Васильевны, «Синтаксис» – «бедный маленький журнал» – возник, потому что Синявскому было негде печататься. Одни его считали русофобом, другие – порнографом, третьих не устраивала стилистика Абрама Терца. Наиболее прозорливые и политически подкованные называли писателя агентом Москвы. Мне кажется, что Розанова несколько кокетничает, говоря о бедственном положении своего журнала:
Более того, время от времени мы думали о том, как долго мы сможем тянуть этот журнал. Поэтому я с большой завистью услышала сегодня, что Довлатов на свою газету получил поддержку.
Банковский заем трудно назвать «поддержкой» в чистом виде. Для самой же Розановой наличие собственного «бедного маленького журнала» в первую очередь возможность влиять и запугивать непокорных и глуповатых авторов из иных изданий. То есть тех, кто не признает гениальность Синявского и ее самой. О роли газет и журналов в русской эмиграции я уже говорил.
Довлатов внимательно слушает выступления. Вот яркий пример того. Отрывок из «Филиала». На конференции выступает Аркадий Фогельсон, редактор журнала «Наши дни»:
Неожиданно из зала раздался отчетливый и громкий выкрик:
– Аркаша, хрен моржовый, узнаешь?
При этом из задних рядов направился к трибуне худой огромный человек с безумным взглядом.
На лице Фогельсона выразилось чувство тревоги.
Он едва заметно рванулся в сторону, как будто хотел убежать. Но остался. Затем почти неслышным от испуга голосом воскликнул:
– А, Борис Петрович! Как же… Как же…
– Борух Пинхусович, – исправил человек, шагающий к трибуне, – ясно? Нет Бориса Петровича Лисицына. Есть Борух Пинхусович Фукс.
Человек с минуту подержал Фогельсона в объятиях. Потом, обращаясь к собравшимся, заговорил:
– Тридцать лет назад я стал рабкором. Мистер Фогель-сон служил тогда в газете «Нарымский первопроходец». Я посылал ему свои заметки о людях труда. Все они были отвергнуты. Я спрашивал – где печататься рабочему человеку? В ответ ни звука.
Затем мистер Фогельсон перешел в областную газету «Уралец». Я развелся с женой и переехал в Кемерово. Я регулярно посылал мистеру Фогельсону свои заметки. Мистер Фогельсон их неизменно отвергал. Я спрашивал – где же печататься рабочему человеку? Никакой реакции.
Затем мистера Фогельсона назначили редактором журнала «Советские профсоюзы». Я развелся с новой женой и переехал в Москву. Я, как и прежде, отправлял мистеру Фогельсону свои заметки. Мистер Фогельсон, как вы догадываетесь, их отвергал. Я спрашивал – так где же печататься рабочему человеку? Ответа не было.
Затем я узнал, что мистер Фогельсон эмигрировал в Израиль. Стал издавать «Наши дни». Я развелся с третьей женой и подал документы на выезд. Через год я поселился в Хайфе. И вновь стал посылать мистеру Фогельсону заметки о людях труда. И вновь мистер Фогельсон их отвергал. Я спрашивал – так где же наконец печататься рабочему человеку? В ответ – гробовое молчание.
Теперь мистер Фогельсон перебрался в Америку. Я развелся с четвертой женой и приехал в Лос-Анджелес. И я хочу еще раз спросить – где же все-таки печататься рабочему человеку? Где, я вас спрашиваю, печататься рабочему человеку?! До этой секунды Фогельсон безмолвствовал. Неожиданно он побелел, качнулся, сделал грациозное танцевальное движение и рухнул.
Автора можно упрекнуть в некоторой грубоватой эксцентричности. Буффонада слишком нарочитая даже на фоне бушующих писательских страстей. Мы не верим этому «человеку из Кемерово». Но вот очередь для представления своего журнала добралась до любителя американской прессы и тонкого знатока английского языка – Виктора Борисовича Перельмана. Естественно, что он представляет «Время и мы». Акцент в его выступлении делается на борьбу с графоманами, которую главный редактор начал еще в Советском Союзе:
В годы молодости мне случилось несколько лет проработать в одном замечательном журнале, именуемом «Советские профсоюзы». Он был замечателен прежде всего тем, что, выходя тиражом в восемьсот тысяч экземпляров, никогда и никем не читался. Но, как вы догадываетесь, отсутствие читателей отнюдь не означало отсутствие авторов. А раз были авторы, то, естественно, были и графоманы. Вы можете себе представить, каков был литературный уровень графоманов журнала «Советские профсоюзы»! Но надо сказать, что по своей плодовитости они ничуть не уступали «интеллектуалам» из «Нового мира».
Так вот, один из них, человек по имени Николай Борисов, слесарь Харьковского машиностроительного завода, бригадир коммунистического труда – вы, конечно, помните это изумительное явление советской действительности – взялся присылать нам изо дня в день свои «Заметки новатора», этакие литературные шедевры о ходе социалистического соревнования. По наивности мы вначале пытались отбиться. Но советские графоманы, в отличие от западных, лишенных возможности пробиться в литературу, обладают особой убойной силой, ибо в нужный момент могут обратиться за поддержкой к общественности. Вот и наш автор после второго или третьего отказа решил написать на нас жалобу тогдашнему председателю ВЦСПС Виктору Васильевичу Гришину. Не прошло и недели, как из канцелярии Гришина спустилась в редакцию резолюция: «С каких это пор в нашем профсоюзном журнале не может напечататься рабочий человек?» Нужно ли говорить, что, начиная с этого дня, шедевры нашего харьковского рабкора беспрепятственно наводняли страницы журнала «Советские профсоюзы», впрочем, ни с какой стороны не повлияв на его читабельность. Но все это предыстория, на которой я бы даже не стал останавливаться, если бы она не имела уже совершенно сюрреалистического продолжения. Перейдя из «Советских профсоюзов» в «Литературную газету», я, разумеется, забыл о существовании Николая Борисова и столкнулся с ним, точнее, с одним из его новых произведений, живя уже в Израиле и будучи редактором журнала «Время и мы». Однажды, сидя в редакции на улице Нахмани, в Тель-Авиве и просматривая утреннюю почту, я наткнулся на толстый конверт. Крупный каллиграфический почерк, которым был написан и наш тель-авивский, и обратный венский адрес, не вызвал у меня ни малейшего подозрения. Но машинально вскрыв его, я обнаружил нечто такое, до чего не могла додуматься никакая фантазия. Да, это был он, наш бронебойный автор Николай Борисов: «Дорогой Виктор Борисович! Наконец-то я Вас разыскал, пишу Вам из Вены…» И далее шла уже совершенная фантасмагория: прославленный харьковский новатор и рабкор Николай Борисов на самом деле оказался не Борисовым, а Лифшицем, отсидевшим что-то лет десять за свои троцкистские шатания в тридцатые годы, подавшийся после лагеря на завод, дабы ударным трудом искупить прошлое. Но, видимо, его троцкистская натура рано
