— Наверное, готова.
— Начинайте…
Оля закрыла глаза.
12.
Let’s all get up and dance to a song, that was a hit before your mother was born…
Эту песню «Битлз» Оля выбрала, она повторяла ее снова и снова…
В темноте.
Вернее, она прокручивала эту песенку в памяти так, как ее исполняли сами «Битлз», слышала хорошо знакомую музыку. Но вот сосредоточиться на песне, отвлечься от всего другого не удавалось. Оля не была уверена, что это именно то, чего хотел Кремин.
Как только она закрыла глаза, ее слуха достигло нарастающее гудение справа. И чернота с правой стороны уступала место разрастающейся красной пелене. Так бывает, если на лицо человека с закрытыми глазами направить яркий луч света. Оля представляла, как раскручиваются до предельных оборотов зеркальные многогранники и призмы на осях, как наливается желтым свечением и ослепительно сверкает кристалл в центре.
Though she was born a long long time ago…
Пустота, существовавшая где-то на периферии сознания Оли (возможно, те комнаты, где раньше прятался паук ) вдруг начала быстро-быстро заполняться. Это были прямые, растущие белесые нити, пересекающие области пустоты во всех направлениях, потом цифры — сотни тысяч и миллионы объемных, мягких, пульсирующих цифр, вспыхивающих тревожными сигналами. И они гасли тысячами, как будто снизу их затопляла тяжелая волна морского прилива.
Эта волна принесла с собой боль. Первые уколы, как от электрических импульсов по всему телу, были только лишь неприятными и не предвещали того урагана, болевого тайфуна, который застиг Олю мгновения спустя.
Your mother should know,
YOUR MOTHER SHOULD KNOW.
Музыка уже не была слышна за пронзительным воем, сделавшим бы честь атаке эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Оля проваливалась куда-то, как в скоростном лифте — нет, как в свободно падающем лифте. Она ждала удара в конце падения с ужасом и надеждой… С надеждой на то, что удар освободит ее от боли, терзавшей каждую ее клеточку, каждое нервное окончание.
Но удара не последовало, лифт замедлил падение. Навалилась перегрузка, эта тяжесть выдавливала боль. С высоты Оля неясно увидела летнюю равнину, пыльную проселочную дорогу. Открытый пароконный экипаж мчался по ней, вздымая пылевые шлейфы. Олю притягивало к этому экипажу, высота и расстояние уменьшились. Там были двое… Того человека, что сидел справа, Оля не очень хорошо рассмотрела. Но слева…
Слева сидел Борис.
Оля вскрикнула и открыла глаза. Она тут же снова зажмурилась от нестерпимого блеска желтого кристалла… Видение уже исчезло. Не было ничего, кроме багровой, меркнущей завесы.
— Все, уже все, — прозвучал в пустоте далекий, утешающий голос Кремина. — Можете открыть глаза, уже все…
Свечение кристалла больше не ослепляло ее. Гудение стихало, зеркала и призмы вращались медленнее. Хрустальный шар покачивался вверх и вниз, как на пружине. Голубых искр в нем стало заметно меньше.
Не пытаясь встать (боль еще не покинула ее совсем), Оля посмотрела на Кремина.
— Что это было?
— Вы установили контакт, — ответил он.
13.
Боль уходила; оставалось легкое электрическое покалывание в кончиках пальцев. Непроизвольным жестом Оля поправила волосы.
— Я видела Бориса…
— Я знаю.
— Знаете?
— Да, хотя сам я не мог видеть его. Но эксперимент удался, я был прав… Это паук.
— Да что с ним такое, с этим пауком?!
— Он был внедрен извне в ваше сознание, — сказал Кремин, протягивая Оле бокал, где на дне плескался коньяк, — и внедрен вашим врагом.
— Каким врагом?!
— Все, что мне известно — это женщина, и очень могущественная.
— Женщина из Прошлого?
— Да.
— И это она… Затянула Бориса?
— Нет, не думаю. Это сделал дилетант, слабо знакомый с магией. Много грязи — ошибок, приблизительности, непроизводительного расхода энергии. Вполне вероятно, без ее участия не обошлось, но лишь косвенного.
Оля проглотила коньяк и встала. Ее повело в сторону — вряд ли от этого маленького глотка. Кремин поддержал ее. Она едва не плакала.
— Но почему, почему? Почему это случилось с нами, кому помешали Борис Багрянцев и Оля Ракитина? Почему нас преследуют?
— Не знаю, Оля.
— Не знаете, — повторила она замороженным голосом. — А может быть, знаете? Это вы во всем виноваты! Вы и ваш треклятый кинотеатр!
Она упала на стул, закрыла лицо руками и разрыдалась.
— Успокойтесь, Оля… — Кремин погладил ее по плечу. — Вы ошибаетесь.
— Да? — она всхлипнула, подняла к нему заплаканные глаза. — Тогда почему вы не спешите к нему, на помощь?
— Я уже говорил вам. Это не в моих силах.
— К чему тогда был ваш эксперимент?
— Видите ли, — Кремин подвинул стул и сел напротив Оли, — внедрение паука, манипуляции сознанием — это все очень сложно… Чрезвычайно сложно, глубоко. И полностью избавить человека от последствий такого вторжения — задача почти невыполнимая… Во всяком случае, ваша Раевская с ней не справилась.
— Не справилась? — пролепетала Оля в ужасе. — Значит, паук… Он все еще во мне?!
— Паука больше нет. Но есть другое… Вы не та, что прежде.
— Что это значит?
— У вас есть часть ее силы… Часть силы вашего врага. Право, не берусь даже гадать, насколько значительна эта часть… Но вы можете научиться ее использовать.
Глаза девушки широко распахнулись.
— Чтобы отправиться туда, к Борису?
— Вы можете попытаться…
— Научите меня!
— Увы, — молвил Кремин печально. — Как я научу вас? Это ваша сила, а не моя. Вы должны найти ключ в себе самой. Это нелегко. Но если вы отважитесь на попытку, я постараюсь помочь вам.
— Помогите, — решительно сказала Оля.
— Подумайте хорошенько… У вас очень мало шансов. В магии ничто не бывает тем же самым, ничто не повторяется. И каждый раз вам придется…
— Пусть так.
Кремин взглянул в ее глаза… И кивнул.
— Идемте.
— Куда?
— Переодеваться. Судя по тому, что я обнаружил в ходе эксперимента… Да, это последние годы девятнадцатого века. Не появитесь же вы там в джинсах… Гм… Если, конечно, вам вообще суждено там появиться, а тем более вернуться назад.
— Вы меня запугиваете?
— Я начинаю вам помогать.
14.
Кремин и Оля вышли из кабинета в коридор. Владелец кинотеатра достал из кармана связку ключей и отпер одну из дверей. За дверью было темно; нашарив выключатель, Кремин зажег свет.
— Уау, — выдохнула Оля.
Длинная и широкая комната была полна одежды. Мужские и женские платья всех времен и народов размещались на вешалках-плечиках вдоль длинных, как в магазине, алюминиевых трубок-перекладин, висели на портновских манекенах и в застекленных шкафах. Здесь были венецианские камзолы эпохи Возрождения, немецкие плащи-бранденбурги, какие носили при ком-то из Людовиков, юбки с кринолинами, платья со шлейфами и турнюрами, пелерины с отложными воротниками, куртки-спенсеры, рединготы, фраки, смокинги и жилеты, простые кожаные и полотняные куртки. На полках вдоль стен располагались головные уборы — бургундские чепцы, береты со страусовыми перьями, треуголки, шляпы из флорентийской соломы, канотье, отделанные цветными лентами. Не менее богатым был и выбор обуви, от фламандских деревянных башмаков до мушкетерских сапог и ботфорт со шпорами. Были и какие-то странные одеяния из мерцающих тканей — ничего подобного Оля не видела никогда.
— Вот это музей! — воскликнула она, озираясь. — Глаза разбегаются. Зачем вам все это?
— Скажем так, — сдержанно улыбнулся Кремин, — иногда я тоже снимаю фильмы…
Он провел Олю в дальний конец комнаты и открыл шкаф.
— Посмотрим, что тут у нас есть подходящего…
— Надеюсь, вы не нарядите меня в кринолин?
— Помилуйте, кринолины тогда уже не носили… По-моему, вам отлично подойдет вот эта длинная прямая юбка, к ней черные английские туфельки… Так… Наденьте эту блузку и короткий открытый жакет. Все вместе составит неплохой ансамбль…
— А моя стрижка?
— Ничего, по тогдашней моде допустимо… Вот зеркало. Переодевайтесь, а я подожду вас у двери.
Он скрылся среди бесчисленных платьев, а Оля принялась переодеваться. Она не сразу справилась со всеми непривычными застежками и тесемками, но то, что она увидела в зеркале, неожиданно понравилось ей. Она с улыбкой поклонилась своему отражению.
— Добрый день, сударыня. Не изволите ли чашечку какао Ван-Гоутен?
Сложив свою одежду на полке шкафа, она пробралась к выходу. Кремин оглядел ее с головы до ног очень придирчиво.
— Вам идет, — одобрил он. — А как вы чувствуете себя в одежде девятнадцатого века?
— Превосходно. Я будто бы родилась в ней.
— У вас получится, — задумчиво произнес Кремин.
