Но тогда, в 1988 году, весь этот хаос был хорошей новостью для нас. Он поставлял необработанный материал на нашу фабрику. Каждое новое несчастье вызывало волнение в офисе: звонили телефоны, проводились собрания, вокруг носились люди, Король шеста блестел и переливался, Хайле Селассие искренне суетился, Шултери лениво улыбался, и слова вливались в нас и выливались из нас.
Люди на смазанном жиром шесте вели себя так активно и сосредоточенно, что, думаю, они верили, что создают новости, а не только сообщают о них. Тестостерон витал в флуоресцентных коридорах. От него редели волосы и обострялась обстановка. Можно было увидеть обнаженных мужчин, борющихся с поднимающейся эрекцией. От их сверкающих тел отражался свет. Кривые вены пульсировали с темным напряжением. Я никогда не видел ничего подобного.
Братство сверкающих мужчин.
Подобно рыцарскому ордену с кодексом чести из многосложных слов.
Прихлебатели толпились у их ног. Женщины глупо улыбались в отдалении, спрятавшись за углом или приоткрыв дверь.
Я заметил еще одну любопытную вещь. Даже те, у кого пока не было эрекции, имели завышенное мнение о себе. Репортер присоединялся к своим коллегам, стоя у подножия смазанного жиром столба, ногой на лице своего товарища и начиная скользить, но у него был вид ученого. Это была иллюзия чувства собственного достоинства. Каждый считал, что его чувство собственного достоинства зависит прямо пропорционально от количества людей, которые читали его статьи. Не имело значения, как много ты знаешь или насколько на самом деле ты хорош.
Это похоже на правительство. Должности, назначения, подхалимаж — вещи, которые повышают твою собственную самооценку.
Универсальный закон людей. Ты не тот, чье отражение видишь в зеркале. Ты — тот, кого видишь в глазах других.
Да здравствует Селассие!
Да здравствует эрекция!
Да здравствует Братство сверкающих мужчин!
За всем этим возбуждением я потерял счет времени. Прошло много месяцев. Однажды, когда я вышел через узкий коридор из ярко освещенного помещения офиса на улицу, то удивился увидев, что не только все магазины закрылись, но и опустели многие парковочные места. Мой мотоцикл, который я втиснул между «Марути» и «Амбассадором» утром, среди потока грязных транспортных средств, теперь стоял один. В нескольких ярдах вокруг ничего не было. Даже калека, который парковал машины, выворачивая их одной рукой, прекратил работу, оставив вместо себя мальчика, Пакора, который помогал ему. Он сидел в своих грязных шортах на обочине, очищая арахис и засовывая его в рот. Мальчик поднял руку в знак приветствия, когда я взял мотоцикл со стоянки и бросил ему монету в одну рупию. Дневные работники ушли, и животные, выходящие на охоту ночью — сводники, проститутки, торговцы наркотиками, мальчики-гомосексуалисты — высыпали в парк и бродили среди деревьев.
Я спросил у Пакора, сколько времени. Было одиннадцать ве чера.
Меня охватил страх.
Дороги были пусты. Когда я медленно проехал мимо садов Лоди, то понял, что зима прошла. В это время я всегда дрожал от холода и сутулился. Но сейчас дул приятный ветер. Я поднял забрало шлема и позволил ему дуть мне в лицо. Ночь была ясная. Когда я проехал эстакаду Сафдарджанг, то увидел часть |аэропорта Дели, где теперь приземлялись только маломощные планеры. На перекрестке около Университета Медицинских Исследований Индии горел красный свет, но было так мало машин, что я пролетел его, не переключая передачу.
Физз сидела на террасе. Она читала, но сейчас свет был выключен. Книжка лежала на каменной скамейке рядом с чашкой банановых чипсов. Она постоянно покупала их в кафе «Мадрас» на площади Грин Парк. Я ненавидел их. Странный мучной вкус. Я принес «Олд Монк» и вытащил еще один плетеный стул. Мы купили два стула вместе с маленьким стеклянным столиком на Панчкуин Роад. Круглая стеклянная поверхность держалась на металлической ножке и была все время грязной — не имело значения, как сильно ее тереть. Я налил в стакан на два вальца виски, разбавил водой и откинулся назад, положив ноги на скамейку. Было тихо. Листья гулмохара приятно шелестели. Физз накинула на плечи легкую шаль, которая не скрывала ее изящные руки. Ее стакан стоял на вымощенном плиткой полу. Ее руки лежали на коленях. Не сказав друг другу ни слова, мы поняли, что оказались в тяжелом положении.
―Прости, — сказал я.
―Ты замечаешь, что работа все больше тебе нравится? — спросила она.
―Это полная чепуха, — возразил я. — Мне только что удалось довести работу до конца. Многие из моих коллег такие недоумки, что чувствуешь себя обязанным расставить все по местам.
―Им нравится то, что ты делаешь? — поинтересовалась Физз.
―Странным образом, — ответил я. — Но это ничего не значит. Послушай, я просто достаю орехи для них. Может быть, лучше остальных. Но я только добываю для них орехи. Если я свалюсь замертво завтра, они столкнут меня со стула и поставят другого. Честно говоря, не имеет значения, что они думают о себе. Я считаю, они все просто достают орехи, и если любой из них упадет замертво, они оттолкнут стул и заменят его другим. Это хорошая, продуктивная фабрика. Я достаю для нее орехи. Мы все добываем для нее орехи. Да, конечно, им, скорей всего, нравится, как я это делаю.
― Ты хороший сборщик орехов. Лучший.
Ее голос прозвучал тихо и ровно. Физз смотрела прямо на меня. Она о чем-то думала. Потому что при всей ветрености натуры у нее было наивное желание докопаться до сути вещей.
― Я в порядке. Я хороший сборщик. Но я только добываюорехи.
Филин в парке молчал. Мы называли его Господин Уллукапиллу. Каждой ночью мы прислушивались к его уханью. У нас была игра: мы пытались догадаться, что он говорит. Мы могли придать крикам Господина Уллукапиллу любое значение, какое пожелаем. От «ты принесешь мне стакан воды», «пожалуйста, выключи свет» до цитат из священных книг.
― Ты очень хороший сборщик орехов. Ты — самый лучший.
― Что случилось? — спросил я. — Что тебя беспокоит? Прости, что я так поздно.
― Ты такой хороший сборщик орехов, что, вероятно, мог бы делать это во сне, — заметила Физз.
Я сидел тихо, не понимая, что происходит. Наконец, заухал филин. Резко и пронзительно. Если не знать, что это ухает филин, то можно принять его за странный ночной звук.
Она взмахнула рукой и сказала:
— Господин Укп согласен. Ты самый лучший сборщик орехов
— Господи Уклп говорит, что я брошу это. Он знает, что сборщиков орехов огромное множество.
— Не таких хороших, — возразила она. — Не самых лучших.
