Читаем без скачивания Женщины Великого века - Жюльетта Бенцони

Место это, нездоровое и пустынное, находилось в низине, откуда поднимались вверх вредоносные испарения. Там приютились несколько ветхих строений, в которых жили семеро монахов, в полной свободе и без соблюдения каких-либо правил: они играли в шары с крестьянами соседней деревни и принимали женщин, готовых разделить их компанию. Так они и жили на лоне природы за счет подаяний, пользуясь людским милосердием. На полуразвалившуюся церковь с протекавшей крышей больно было смотреть.

Прибыв туда и увидев семерых странных монахов, аббат предоставил им право выбора: либо уйти с несколькими су в кармане, либо остаться, приняв новые правила, которые он установит. Разумеется, те предпочли уйти, но прежде попытались его убить. Какое-то время аббат провел в одиночестве, пока в монастырь не пришли два монаха, что оказало ему большую поддержку.

От короля Рансе получил все необходимые полномочия. Пылкая вера и мужество бывшего «потешного» аббата привлекли в его обитель немало возвышенных душ. Мало-помалу монастырь поднялся из руин и принял новый устав. Это был устав ордена цистерцианцев, очень строгий, очень суровый, которому аббат Рансе подчинил монастырскую жизнь во всей его полноте. И пустынное место с подозрительными прудами и туманами превратилось в пристанище для раненых сердец и для тех жаждущих Бога душ, кто избрал для себя стезю отречения.

«Отныне я могу постучаться лишь в одну дверь, и это дверь обители», – писал он королю, чтобы получить его разрешение на свое монашество в Ла-Траппе. И со временем, в аскезе и воздержании, в повседневном труде, в постоянных размышлениях о смерти и небытии, в страстном желании прийти к Богу аббат Рансе наконец-то обрел внутренний покой. В этой испепеленной горем душе сострадание разожгло пламень, тепло которого распространялось и на самые отдаленные уголки христианского мира.

С годами Ла-Трапп так и не стал ни большим, ни получившим известность монастырем. Зато там, в уединении болот и утренних туманов, пока был жив Рансе, все без устали молились за спасение души Марии де Монбазон. Но стоило хоть единожды приблизиться к этим суровым вратам и увидеть монаха с выбритой головой, в грубом одеянии и деревянных башмаках, чтобы в неизмеримых глубинах тишины вновь раздалась молитва аббата Рансе, умершего для мира из-за любви к Марии де Монбазон:

«Закроем очи, о душа моя! Удалимся от всего, что есть жизнь, дабы не видеть и не быть увиденным…»

Возлюбленные мадемуазель де Кербризон

Забавное «дело чести»

В год 1670-й от Рождества Христова, когда Франция, да и вся Европа пребывали в лучах славы Людовика XIV, царствование которого было отмечено не только великими делами, но и небывалой роскошью и огромным числом любовниц, в год, когда монарх решил объединить вокруг себя большую часть французской знати, в провинциальных городках, далеких от парижского светила, люди устраивали общественную жизнь, довольствуясь собственными скромными возможностями, но все же стараясь сделать ее приятной и элегантной.

Так было и в Бретани, в прелестном городке Трегийе, покоившемся на трех реках с грацией красавицы, если и немного сонной, то уж никак не спящей. Городские дома отличались изяществом и благородством, сады с ранней весны утопали в цветах, так что монсеньор епископ, управлявший жизнью этого очаровательного местечка, не мог нахвалиться своей паствой, тем более что центр города украшал великолепный собор, может, и совсем небольшой, но один из самых прекрасных в королевстве. Ах, какие чудные слышались там песнопения во время службы возле надгробия святого Ива, покровителя адвокатов, когда в собор стекался весь город, и в первых рядах, конечно, местная знать.

Во время одной из таких замечательных церемоний и встретил юный шевалье де Лостис де Керор восхитительную дочку старого маркиза де Кербризона и тут же страстно в нее влюбился. Случилось ли то из-за слишком ярко горевших свечей, обрамлявших гробницу святого, возле которой молилась девушка, от неземной ли красоты песнопений, от молитв ли, с пылкостью обращенных к Богу, но только Жоэлю де Лостису показалось, что перед ним – видение. Уж такой хрупкой, нежной и грациозной была светленькая и белокожая Мария-Анна де Кербризон, что двадцатилетний юноша, вскормленный чудесными рассказами и поэтичными легендами, на которые так щедра Бретань, задался вопросом: простая ли перед ним смертная или же сама Дева Мария выбрала собор Трегийе, дабы явиться на бретонскую землю с неожиданным визитом?

После благословения под победоносные звуки гимна, когда церковь опустела и в нее просочились лучи солнца, иллюзия развеялась, однако очарование осталось: красавица, несомненно, принадлежала земному миру; вблизи она показалась ему еще прекраснее, и лучи дневного светила оттеняли ее прелесть еще больше, чем неверный свет свечей. Стоя рядом со своим дядей, каноником, Лостис попросил того представить его незнакомке. И тут же получил удар в самое сердце: на него взглянули очи небесной голубизны в тени длинных, словно колосья ржи, ресниц. И тогда шевалье понял, что им овладел неизлечимый недуг.

Не в состоянии скрыть свое чувство, он всю дорогу, пока они направлялись к красивому дому каноника, не переставал восхвалять несравненные достоинства мадемуазель де Кербризон, и это элегическое признание оказалось столь восторженным, что возмутило святого отца.

– Вы в своем уме, племянник? Да знаете ли вы, о ком говорите?

– Еще бы не знать, сударь! О мадемуазель Марии-Анне де Кербризон, самой прекрасной, нежнейшей, наипрелестнейшей дочери маркиза, подобной которой в Бретани…

И он затянул новый куплет, который был сухо прерван каноником.

– Речь идет о двенадцатилетней девочке!

– Как? – пробормотал ошеломленный Лостис.

– А вот так. Марии-Анне всего двенадцать лет, и язык, который вы употребляете, говоря о ней, неприличен по отношению к ее юному возрасту. Ей бы в куклы играть, а не серенады выслушивать… Уймитесь, наконец, черт бы вас побрал!

Двенадцать! Перед глазами его встал образ Марии: хрупкая фигурка, миниатюрная, конечно, – бретонки редко бывают рослыми, – но уже по-женски лукавая улыбка, кокетливый взгляд и потом… вполне сформировавшаяся грудь… нет, такого просто не могло быть! Двенадцать лет – маловато для любовных игр, но разве это достаточная причина, чтобы заглушить голос любви?

Всю ночь он над этим размышлял, меряя шагами комнату, а под утро пришел к мудрому, на его взгляд, заключению: по сути, его любовь была делом времени. Главное, он убедился, что готов посвятить жизнь этой любви, а значит, следовало запастись терпением. Кроме того, хорошенькая Мария-Анна испытала несомненное удовольствие от знакомства с ним и комплиментов, которые он обрушил на нее в те считаные секунды. И потом, он был уверен, что такая красота не могла остаться незамеченной и, несмотря на возраст девушки, наверняка за ней будут ходить толпы поклонников. Значит, нужно возглавить эту армию воздыхателей, всегда быть на первом месте, а когда настанет час и будет удобно начать разговор о замужестве, одержать над ними верх. В конце концов, ни один закон не запрещает дворянину влюбиться в двенадцатилетнюю девушку, и даже моложе, а также быть любимым ею.

Придя к такому выводу, начиная со следующего дня, наш рыцарь решил приступить к ухаживанию за мадемуазель де Кербризон по всей форме. Далеко не бедный, он не жалел затрат на внешние проявления любви и вскоре буквально засыпал дом старого маркиза цветами, любовными записочками и приглашениями на балы и завтраки, на которых непременно должна была блистать его несравненная дочь, не говоря уж о серенадах.

Маркизу это не понравилось. Не выдержав, он бросился к канонику с последним любовным посланием Лостиса в руке, чтобы излить на него все свое раздражение:

– Этот болван, очевидно, лишился рассудка! – взревел он. – Признаваться в любви ребенку! Неужели нельзя подождать, пока она войдет в возраст? Два-три года – не конец света.

Каноник полностью разделял его мнение, и очень скоро Лостис предстал перед пожилыми приятелями и выслушал приговор: никаких записочек, цветов и признаний до их высочайшего дозволения! Кстати, Марию-Анну отправят в один из городских монастырей, где она завершит образование и заодно достигнет нужного возраста.

Хорошо ли, плохо ли, но пришлось смириться, к огромному огорчению шевалье, ведь его дела явно шли на лад, да и к большому разочарованию Марии-Анны – ей нравилось это обожание, – но которой пришлось удалиться в монастырь, ни в чем не провинившись. Стоит заметить, что почти все благородные девицы ее возраста проводили какое-то время в обители для приобретения хороших манер и совершенствования домашнего образования.

Долго тянутся дни, если не сводить глаз с крыши монастыря, где укрылась возлюбленная, и Лостис решил, что лучшим способом провести время для него будет подготовка к отсроченному браку. С этой целью он привел в порядок финансовые дела, посетил поместья, пожил в нескольких своих домах, изыскал возможность повысить доходы, увиделся с поверенными и даже пару раз съездил в Париж из-за одного судебного процесса, который надеялся выиграть. И лишь на Рождество он позволил себе написать мадемуазель де Кербризон совсем коротенькое, но полное нежной почтительности письмо, в котором, однако, давал понять, что остается верным рыцарем девушки и считает себя женихом.