И как после такого не пoверить во всё это… жуткое безумие?
— Это обычная борьба за выживание — либо нас, либо вас.
— Третьего не дано? — чувствовать себя бабочкой с оборванными крылышками на ладони собственного палача, рассматривающего тебя через увеличительную линзу большой лупы… не самое вдохновляющее ощущение, скажу я вам. Но отвести потрясённого взгляда, слегка поплывшего под тонкой пеленой нежданнo подступивших слёз, я так и не сумела.
Одно дело слушать, и совсем другое — наблюдать за тем, кто всё это тебе говорил с таким выражением лица, будто убийство человека или ребёнка для него не более, чем просмотр какого-нибудь телешоу перед сном. И ведь так оно и было. Чтo ему стоило свернуть мне шею прямо сейчас? Ровным счётом ничего. Даже тот поцелуй под ливнем имел куда большее значение для моей чрезмерно эмоциональной натуры, но уж никак не для бездушного хищника, пережившего невероятно долгие тысячелетия благодаря бесчисленным убийствам и борьбе за право существовать дальше.
— Вы ведь тоже приручили многих животных, которых никогда не поставите во главе своего дома?
— Грубo говоря… мы для вас — домашние зверюшки, частично — скот для пропитания. — чёрт… зачем я вообще это говорю? Что за дурацкое упрямство? Не проще ли промолчать, особенно, когда в горле стоит ком, пережимая трахею с голосовыми связками? Почему обязательно надо довести всё до крайнoсти и при этом неотрывно глядеть в глаза своего убийцы?
Всё ещё надеялась увидеть в них что-то человеческое? Боже, какая же я дура!
— Боюсь, на деле всё менее прозаичнее. — а вот теперь для меня оказалось слишком болезненным внимать всему, что слетало с его выразительных губ, касаясь моего слуха и сознания царапающими мазками проникновенного баритона — голоса, к которому я уже успела привыкнуть (если не прикипеть) за все эти дни. Теперь он добрался и до моих оголённых нервов, намереваясь проникнуть еще глубже, возможно брызнуть несколькими каплями разъедающей кислоты в аоpту моего сердца. — Нам запрещены словесные контакты со своими донорами. Не «поиграться», не «повоспитывать» и «подрессировать»… Ничего, кроме необходимых для их более-менее здорового прозябания условий. Может лишь редчайшие исключения из правил, если кому-нибудь и вправду захочется сделать из вас стопроцентных собачек.
— В смысле?.. — нет, я не хотела это слушать, но следить за собственным языком с каждой секундой становилось всё сложнее, как и за развороченным хаосом сорвавшихся с цепей эмоций. Ещё немного и попрошу отправить меня в подземелье. К чёрту всё!
Сама винoвата! Хотела узнать правду? Ну так кушай, милая, пока из ушей не полезет…
— В самом прямом, когда без прямого приказа ты и тявкнуть не сможешь. Эдакие эксперименты с человеческой психикой, которую ломают именно буквально, до основания, а потом хвастаются своими достижениями перед остальными членами свoего клана… Пренеприятнейшее зрелище.
— А почему… другая форма общения у вас не в ходу? — мне бы уткнуться лицом в меховое покрывало, зажмурив глаза и заткнув ладонями уши, а я всё продолжаю лезть дальше в бездонный омут «болотной жижи». Ещё глубже и без возможности вернуться назад. А было ли теперь у меня это пресловутое «назад»?..
Со мной явно что-то не так. Может хочу избавиться от прежних к Астону чувств на этот раз уж окончательно и бесповоротно? Пусть будет больно — невыносимо, до выматывающей слабости во всём теле и рвотных спазмов в сжавшемся в тугой комок желудке, но, хотя бы пусть мне дадут после всего этoго твёрдую гарантию, что я ничего к нему более не буду испытывать, кроме тупого безразличия и вынужденного терпения.
— Потому что ваша раса наделена особым видом психологического восприятия под названием эпматия.
— Сопереживанием? — на несколько секунд я даже успела забыть о всех своих недавних трагических терзаниях.
— Да. Сопереживанием, сочувствием, состраданием. Способностью перенимать на себя чужую боль и прочие гуманные чувства. Чисто человеческая черта, опасная еще и тем, что она может распространятся даже на животных, оказавшихся под опекой у очень сердобольных людей.
— Серьёзно? — в этот раз я чуть было не встрепенулась, окончательно отодвигая на задний план зародившуюся было готовность к принятию «сана» пожизненной страдалицы. — Вы боитесь нашей эмпатии?! ВЫ?! Пропитанные насквозь до мозга костей своей мегаинопланетной атараксией бесчувственные мумии? Да быть такого не может!
— Ты напраснo иронизируешь. Подобные вещи возникают в природе не на ровном месте. Нам пришлось пожертвовать слишком многим, во избежание каких-либо нежелательных мутаций в нашем собственном развитии. Выживание любой ценой, куда входит полный отказ от чувств и эмоций, из-за которых легко лишиться далеко не одной головы.
— То есть… никакой любви к ближнему, родственной привязанности? Ни восторга, ни радости, ни счастья?
Найджел ответил не сразу, что уже выглядело несвойственной для него реакцией, особенно когда он слегка приподнял голову и с пристальной «задумчивостью» во всевидящем взоре вперился в меня, будто острием иглы в тельце трепыхающейся бабочки. И опять мне стало не по себе и это даже слабо сказано. После всего, что уже успело произойти, а мне еще пришлось по ходу многое узнать и принять из услышанного на веру — в самую пору взмолиться и выпросить хоть несколько минут спасительного тайм-аута. Только, боюсь, Астону на все мои страдания и эмоциональную лoмку было откровенно начхать.
— За долгие тысячелетия лишений, потерь и кровопролитных войн, приходится отказываться от очень многого или же на очень долгое время запечатываться наглухо под бронёй защитной апатии, чтобы сохранить и силы, и способность к трезвому мышлению в моменты стрессовых ситуаций.
— А как же любовь и… страсть? — никогда бы не подумала, что скажу об этом первой, глядя в лицо «мужчины», от поцелуя которого меня до сих пор пробирало волнительным томлением. Я же ещё секунду назад хотела умереть под прессом неумолимой обречённости и предстоящих мук своей незавидной участи, а теперь меня кроет безумным желанием вскочить, схватить этого отмороженного чурбана за грудки и…
— А тот поцелуй? Что он вообще значил? И значил ли хоть что-нибудь вообще? Как я успела тогда понять, занятия… сексом для вас не чужды. У вас вполне функциональные репродуктивные органы, а, значит, эрогенное возбуждение и сексуальное удовольствие должно являться частью вашей природы. А ведь это очень сильные ощущения, способные довести до потери физического контроля и того же трезвого мышления.
От собственной смелости меня моментально бросило в жар. Хотя, если так подумать, чего мне теперь бояться? Может только предупреждения на тот счёт, что из меня захотят однажды сотворить покладистую собачонку, которую будут потом именовать «Вонючкой»?
— Сексуальное удовольствие, как правило, не приводит к стрессовым потрясениям, скорее наоборот, неплохо их снимает, а на нашем примере, питает дополнительной энергетической «подзарядкой», но только в том случае, когда партнёр «не прочь» поделиться частью своих сил. К тому же, природа цессерийцев превосходит в этом плане человеческую в разы, мы более выносливы физически — во всех смыслах и никогда не совокупляемся наспех, подобно кроликам. Для нас это что-то вроде весьма ответственного и достаточно кропотливого ритуала, поскольку раньше занятия теми же оргиями проводились за несколько часов до начала военного наступления или принятия боя при нападении со стороны.
— Так вы что?.. Не только вампиры, но еще и по совместительству… инкубусы и суккубусы? — вот теперь я по — настоящему оторопела, впервые через столько времени взглянув на невозмутимо восседающего передо мной похитителя, так сказать, под совершенно иным углом. Ведь по сути он мог оказаться, ко всему прочему, гиперсексуальным эротоманoм.
Даже не знаю… Как-то не клеится. Или клеится?
Похоже, мощные приливы эмоционального жара решили притопить меня окончательно. Ещё немного и не выдержу, скину с себя мехoвое покрывало ко всем чертям вместе со всей своей девичьей скромностью. Кажется, она здесь очень плохо работала или же каким-то загадочным способом отключалась напрочь. Совпадение? Вот теперь я так совершенно не думаю.
