— А давно начались роды? Есть у меня время почиститься? — устало спросил он.
— Я не знаю. С ней миссис Эшбертон. Она не впускает меня в комнату. — Лицо Юджинии исказилось от гнева. — Уж не такая я никчемная. Все вы слишком меня от всего ограждаете. Это просто смешно.
— Миссис Эшбертон совершенно права. Слава тебе, Господи, что она здесь, — отсутствующим тоном сказал Гилберт, затем повернулся и крикнул, чтобы кто-нибудь из служанок велел Мерфи седлать для него лошадь.
— Идите наверх, милая, — сказал он через плечо Юджинии. — Я только помоюсь и переменю пиджак. Я мигом вернусь.
— Гилберт, вы не сказали мне. Виноградник…
— Потом.
С каким-то тупым удивлением он осознал, что на свете есть, оказывается, что-то, требующее более неотложного внимания, чем его загубленные лозы.
Но за удивлением крылось чувство глубокого потрясения, истина, которой он в данный момент не желал смотреть в лицо: ни одна другая рожающая женщина, кроме его жены, не должна была бы отвлечь Гилберта от его собственной беды.
Глава XIV
Юджиния считала этот день самым ужасным в ее жизни Достаточно было уже одних громадных участков виноградника, почерневших от мороза, и духа гнетущей грусти, воцарившегося в доме. Даже когда взошло солнце и заглянуло в окна, а день стал сверкающе красивым, все старались двигаться и говорить как можно тише, если не считать Эразма, который недавно подхватил одно из любимых восклицаний миссис Эшбертон: «Ну и дела, я вам доложу…» — и теперь без конца повторял его.
Юджинию преследовали два особенно тяжких момента, выдавшихся в течение дня. Один — это когда она встретила в дверях своего мужа, походившего на человека, только поднявшегося из угольной шахты. Его дикий измученный вид заставил бы ее отшатнуться, если бы не красноречивые белые следы от слез на щеках. Из-за них Гилберт выглядел таким беззащитным, что ей захотелось обвить его шею руками и прижать перепачканное сажей лицо к своей груди. Но он не заметил порыва жены, и поднявшаяся в ее душе волна пронзительной нежности умерла после короткого приказа отправляться назад, в постель. Внезапно она увидела, что ее брак нечто совершенно ничтожное; она для мужа — не более чем тело, которым он может пользоваться ночью, сосуд для вынашивания его ребенка, украшение для его дома. Эта мысль оказала на Юджинию прямо-таки парализующее действие, и она уже не чувствовала себя способной ни обнять его, ни разделить с ним гибель его виноградника. В замороженной тишине она наблюдала за тем, как Гилберт сбросил на пол спальни испачканную одежду, быстро надел чистую, а затем торопливо спустился вниз, чтобы вскочить на свою лошадь, которую подвели к парадному.
За доктором мог бы поехать кто-нибудь другой. Но кому же это поручить? Мужчины всю ночь трудились, а Гилберт был слишком добрым и совестливым хозяином, чтобы требовать от кого-либо больше того, что мог сделать сам. А кроме того, он считал, что на нем лежит особая ответственность за судьбу миссис Джарвис: преждевременные роды были вызваны тем, что она перенапряглась, работая на него.
«Все, кроме меня, делают что-то полезное», — думала Юджиния. Но она вовсе не считала себя окончательно никчемной и не желала мириться с тем, что ее считают такой в один из самых трудных дней. Вместо того чтобы снова лечь в постель, как приказал Гилберт, она прошла через двор; камни под ногами все еще поблескивали от инея; подошла к кухне, и оттуда прошла по коридору к спальням служанок. Комната миссис Джарвис находилась в самом конце. Домоправительница имела право на лучшую комнату. В ней было окно, выходящее на отдельную веранду рядом с застекленной оранжереей и огородом. Когда ребенок родится, он сможет в теплые дни спать в кроватке на веранде. Вначале это помещение предназначалось для семейной пары и оказалось вполне подходящим для вдовы с ребенком.
Прислушиваясь за дверью к тому, что происходит в комнате, Юджиния услышала голос миссис Эшбертон, а вслед за тем протяжный тихий стон.
Сердце у нее затрепетало. Она говорила себе, что этот стон — вещь вполне естественная. Роды — чрезвычайно болезненный акт. Ее мать сообщила ей об этом в осторожно выбранных выражениях перед самым отъездом Юджинии из Англии.
Но никакие рассудительные слова матери не подготовили бы ее к душераздирающему крику, внезапно пронзившему ее слух и заставившему отдернуть руки от дверной ручки, как будто та была раскалена докрасна. Затем снова раздался крик, а вслед за ним снова стон, от которого мороз продирал по коже.
— Так, так, молодец, дорогуша, — невозмутимо произнесла миссис Эшбертон. И вдруг миссис Эшбертон представилась дрожащей в коридоре Юджинии истинной героиней. Она каким-то образом все же заставила свои окостеневшие пальцы повернуть дверную ручку и открыть дверь. И вот она в комнате. Перед ее глазами предстало покрасневшее от прилива крови, искаженное мукой лицо миссис Джарвис на подушке и большой уютный зад миссис Эшбертон, склонившейся над роженицей.
Юджиния решительно шагнула вперед:
— Позвольте мне помочь. Что я могу сделать?
Миссис Эшбертон выпрямилась и повернулась к ней.
Лицо ее было багровым, седые волосы свисали растрепанными прядями, глаза выражали крайнее удивление.
— Батюшки! Юджиния! Вам нельзя сюда входить!
— Почему же? Ведь я тоже женщина!
Она села возле постели и взяла миссис Джарвис за руку. Сильные пальцы сразу же до боли сжали ее руку. Стойко перенося боль, Юджиния заглянула в полные слез карие глаза и сказала:
— Если вам от этого сколько-нибудь легче, я останусь.
— Вам здесь делать нечего, — заявила миссис Эшбертон.
— Если вы тут, почему мне нельзя?
— Потому что мне шестьдесят пять лет и я видела не раз, как рожают служанки. Если вы упадете в обморок, у меня на руках окажется уже двое нуждающихся в помощи.
— Я не упаду в обморок, — спокойно отозвалась Юджиния. — И кроме того, мне полезно побольше узнать об этом деле. Мы с миссис Джарвис в одинаковом положении.
— Вам не к чему проявлять такое любопытство, — возразила миссис Эшбертон. — Но что ж поделаешь, ведь я не могу силой выгнать вас отсюда.
Миссис Джарвис зашевелилась.
— Не так уж оно страшно, мэм, — сказала она. Ей даже удалось ободряюще улыбнуться Юджинии, прежде чем снова начались схватки.
Юджиния все еще находилась в комнате, когда спустя два часа прибыл врач, маленький краснолицый человечек, от которого разило ромом. Он ворвался в комнату, на ходу закатывая рукава.
— Дорогу, мисс. Горячей воды заготовлено достаточно? — Он взглянул на миссис Эшбертон. — Вы останьтесь. Судя по вашему виду, кое-что вы в этом деле понимаете. А вот падающие в обморок юные девицы здесь не требуются.
