— Подождите меня, дорогая! Куда вы так торопитесь? Вам хочется побыть одной? Вы поэтому закрыли дверь? Но в вашем положении слишком много быть в одиночестве не очень-то полезно. Ваша матушка обязательно сказала бы вам об этом. А поскольку ее здесь нет, это говорю вам я.
Или:
— Право же, Юджиния, я решительно не понимаю, с какой стати вы держите этого грубияна Пибоди. Когда я даю ему какой-нибудь совет, он просто огрызается. Что же касается Джейн, вам не удалось добиться, чтобы она стала хоть капельку получше. Я нахожу также, что вы слишком много позволяете этой вашей домоправительнице. Не следует забывать, что она была ссыльной. Разве этим людям можно вообще доверять? И как она будет справляться со своими обязанностями, когда у нее родится ребенок?
Монолог длился нескончаемо, пока Юджиния не потеряла терпение.
— Это мой дом и мои слуги, миссис Эшбертон. Если вам так все не нравится, вас никто не держит.
Грудь старой дамы ходуном заходила от негодования, но житейская мудрость взяла верх над возмущением. Она нашла в себе силы сказать:
— Извините меня, дорогая. Я противная старуха, сующая нос в чужие дела. Когда я скверно себя веду, вы всегда должны мне на это указывать. Вы ведь знаете, я люблю вас и Гилберта. Вы для меня все равно что родные дети.
— А потому вы ведете себя как свекровь, — заметила Юджиния. — Но мне кажется, бывают же на свете и милые, симпатичные свекрови.
— Вы меня такой не считаете?
— Глупая вы женщина! Зато муж мой считает, если это может вас утешить. Но ведь ему не приходится целыми днями выслушивать ваши критические замечания.
Миссис Эшбертон кротко кивнула:
— Вы совершенно правы, Юджиния. Я рада, что мы вот так поговорили с вами. Теперь, когда я почувствую, что мне хочется что-то покритиковать, я попридержу язык. Вот увидите.
Юджиния была уверена, что ничего похожего не увидит. И все-таки она была расположена к этой надоедливой старой женщине, Гилберт же и в самом деле ее любил или по крайней мере говорил, что любит.
Тянулись одна за другой недели, заполненные спокойными занятиями — шитьем детских одежек, сочинением еженедельных длинных писем Саре, наблюдением за тем, как Пибоди вскапывает землю под бордюры и разбивает сад, который весной должен расцвести, прогулками, посещением по воскресеньям церкви и визитами к миссис Бурке, жене нового губернатора майора Бурке. Они прибыли совсем недавно — Бурке сменил губернатора Дарлинга. Миссис Бурке прониклась большим расположением к Юджинии и с удовольствием приглашала ее на свои неофициальные чаепития. Вечерами миссис Эшбертон и Гилберт беседовали, а Юджиния как сквозь сон их слушала. Теперь, когда в доме появилась не умолкающая ни на минуту миссис Эшбертон, уже не приходилось выискивать темы для разговора. Впрочем, был в этой ситуации и свой недостаток: возможность использовать длинные зимние вечера, чтобы поближе узнать мужа, отодвигалась.
Поговорить наедине удавалось только в спальне, а к тому времени, когда они туда поднимались, Юджинии вновь приходилось бороться со столь знакомыми ей психологическими предубеждениями, хотя ранее преследовавший ее кошмар стал теперь менее острым, а Гилберт, в связи с ее беременностью, обращался с ней очень осторожно. Он боялся причинить вред ребенку.
И вот наступила весна и та роковая морозная ночь.
Жестокий мороз в конце зимы был одной из опасностей, подстерегающих виноградарей. За все время существования виноградника Гилберту лишь однажды пришлось иметь дело с сильным морозом. Впрочем, тогда холод был не таким уж жестоким, и, разложив достаточное количество костров, он сумел спасти большую часть своих лоз.
Согласно французской теории, дым окутывает стебли лоз и делает их неуязвимыми для мороза. В первое время в распоряжении Гилберта не было ничего, кроме хвороста и соломы; сверху на них наваливали зеленые листья и разный мусор, и в результате костер сильно дымил.
Теперь Гилберт был подготовлен гораздо лучше — у него были припасены сотни специальных чугунков, заполненных нефтью. Он позаботился об этом, как только засадил лозами достаточно обширный участок и понял, что гибель всего урожая означает для него разорение, именно от этого предостерегали его такие предусмотрительные люди, как Уэнтуорт и бывший губернатор Лаклан Маккуори. Стадо овец послужило бы страховкой от банкротства.
Но Гилберт Мэссинхэм был упрямым человеком, редко прислушивающимся к советам. Про него говорили, что от вина, мол, у него мозги проспиртованы, так как ни о чем другом он думать не в состоянии. Он не мог себе даже представить, чтобы по его земле передвигались большие стада овец. Ему нужен был лишь один громадный виноградник, и, если бы выдался такой год, когда все лозы разом погибли, это, разумеется, было бы громадным несчастьем.
В результате он принял практически все, какие только мог, меры предосторожности и по воскресеньям молился в церкви, чтобы зимой ночи были потеплее, а весной не выпадало слишком много дождей, несущих с собой плесень, а также чтобы Господь избавил от града.
Надежда, молитва и неослабная бдительность! Это была напряженная, волнующая жизнь, полностью отвечавшая его темпераменту.
Всю зиму он был начеку, как бы не грянул мороз. Чуть только становилось холоднее, он уже садился в постели, настороженно втягивая воздух и стараясь угадать, какая температура на дворе. Он часто вставал среди ночи, одевался и шел бродить вокруг виноградника, проверяя, нет ли ветра, поглядывая на звезды. Его жена вынашивает под сердцем их ребенка, а этот все шире раскидывающийся на склонах участок, засаженный молодыми виноградными лозами, был как бы его собственным ребенком, которого холят и нежно выхаживают, пока он не возмужает.
Ночь, когда произошла катастрофа, началась довольно безобидно. В десять часов Гилберт выглянул из дома. Слабый ветерок и легкие облака, плывшие мимо луны, его успокоили. Будет не холоднее обычного. Можно со спокойным сердцем ложиться досыпать.
Было три часа утра, когда его разбудил Том Слоун, бросивший несколько мелких камешков в окно.
— Мистер Мэссинхэм, сэр! — хрипло прошептал он, когда Гилберт выглянул из окна. — Сильно подмораживает. Может, зажечь чугунки?
На подоконнике поблескивал иней. Морозный воздух щипал лицо. Луна походила на отполированный золотой диск, плавающий в совершенно чистом морозном небе.
Юджиния тревожно зашевелилась:
— Что такое?
— Мороз.
— О, только и всего?
Натягивая брюки, Гилберт успел не без раздражения бросить:
— Этого достаточно. Спите.
