С пухлыми губами и мягким языком. С качественным вакуумным минетом и восхитительной киской. Я до сих пор не знаю, каково это - быть внутри нее.
И я хочу знать. Я умираю от желания узнать. Я хочу трахнуть ее всеми возможными способами. В чем ее прелесть?
Она мне позволит. И она тоже будет наслаждаться каждой чертовой минутой этого. Она не ханжа. Она больна.
Как и я.
Как только я принимаю душ, я проскальзываю в постель и беру дневник, читая до тех пор, пока не могу больше этого выносить. Это трудно - быть в ее голове. Читать о ее радостях. Ее жалобах. Ее снах. Ее надеждах, и о том как медленно, но верно они разрушаются. Пока у нее не останется ни надежд, ни мечтаний. Она просто пытается выжить.
Я мечтаю о ней. Теперь я тот, кто наблюдает за ней в ванной вместо ее сводного брата, стеклянная стена прозрачна, ее прекрасное тело полностью выставлено на всеобщее обозрение, только для меня. Ее темные глаза не отрываются от моих, когда она проводит руками по своему гладкому телу, образуется пена, стекающая по рукам. Ее ноги. Она протягивает руку между бедер и трогает себя, ее губы изгибаются в едва заметной улыбке. Застенчивой. Дразнящей.
Я иду к ней. Она уходит все дальше. Ванная комната тянется все дальше и дальше. Я протягиваю руку, но ни к чему не прикасаюсь. Это превращается в длинный бесконечный коридор, и я бегу к ней, зову ее по имени, а когда она оборачивается, это уже не Саммер. Это горожанка. Она улыбается, ее глаза краснеют.
Я просыпаюсь в холодном поту, гадая, что, черт возьми, это было. Я нервничаю. Просыпаясь, я беру дневник с того места, где оставил его на прикроватном столике, и открываю его, нахожу то место, на котором остановился.
Записи уже идут ближе к концу учебного года, и становятся менее частыми. Она занята различными делами, и я помню, что делал почти то же самое. Есть одна запись в дневнике, которая вызывает беспокойство, когда я ее читаю. Снова и снова.
Он не оставляет меня в покое, что бы я ему ни говорила. Я не могу принять душ, не боясь, что он будет смотреть. Я запираю дверь, но он все равно проскальзывает внутрь. Я слышу, как он дышит. Он становится все громче и громче, и я знаю, что он делает. Миа говорит, что он дрочит. Трогает себя, когда смотрит на меня, что так отвратительно.
Он мой брат. Сводный брат, но все же! Я знаю его много лет. Мы долгое время жили в одном доме. Я не думаю о нем в таком ключе. Он довольно грубый и странный, но я думаю, что все парни такие. Хотя он хуже других мальчиков, потому что он слишком тихий, всегда наблюдает за мной, где бы я ни была. Прикасаясь ко мне самым очевидным образом.
Он выходит из ванной каждый раз, когда явыключаю воду, и иногда я задаюсь вопросом, не галлюцинации ли у меня. Не воображение ли это. Я хочу рассказать маме, но она, наверное, мне не поверит. Или она обвинит меня в том, что я раздуваю из мухи слона, как она всегда говорит.
Может, мне вообще не стоит принимать душ? Тогда он находил бы меня отвратительной и в конце концов перестал бы приближаться ко мне.
Тревога вспыхивает во мне, когда я читаю последний отрывок. Это выходит за рамки того, что сводный брат хочет свою сводную сестру и похотливым развлечением. Между ними было три года разницы. Он знал. Она была практически ребенком, когда он начал это делать.
Я продолжаю читать, несмотря на то, что уже поздно и то, что скоро мне нужно вставать на занятия.
Может быть, я пропущу их.
Тут есть знакомая запись о теплом июньском вечере. Ночь, которую я пережил вместе с ней.
Я встретила мальчика. Он был таким горячим. И к тому же таким холодным. Он назвал меня шлюхой. Кто так делает? Но он также был чертовски серьезен. Сказал, что я похожа на свою мать, и утверждал, что у нее был роман с его отцом. Я не хочу в это верить. Я люблю Джонаса, как будто он мой настоящий отец, и если бы она разрушила их брак из-за глупой интрижки…
Я бы очень скучала по Джонасу и по нашей жизни. Он дает нам хорошую жизнь. Но, может быть, это было бы хорошо, если бы он узнал. Это могло бы отвлечь Йетиса от меня. Но я не хочу говорить ни о нем, ни о своих проблемах.
Я хочу поговорить о мальчике.
Он был высоким. Красивые хололные голубые глаза. Я почувствовала его член, когда он поцеловал меня. Он был твердым, прижимался к моему животу, и я прикоснулась к нему. Я прикоснулась к нему! Не по-настоящему, просто поверх его одежды. Его язык был мягким, и мне нравилось, как он ощущался у меня во рту. Это был мой первый настоящий поцелуй, и от него у меня свело живот. Он заставил все мое тело почувствовать себя ватным, когда он потерся своим языком о мой. Как будто мое тело принадлежало не мне, а кому-то другому. Ему?
Я принадлежу себе, я знаю это, но мне было так приятно прижиматься к такому парню и позволять ему целовать и целовать меня. Моя голова уже кружилась из-за выпитого шампанского, так что, возможно, дело было вовсе не в поцелуе, а в алкоголе. Я не знаю. Мне просто это понравилось. Это была веселая вечеринка.
У меня вырывается глубокий вдох, и я захлопываю дневник, бросая его на кровать рядом с собой. Это все, что мне удается оценить. Несколько абзацев, в основном о том, как мы целовались и как она чувствовала мой член. Та встреча с ней в ту ночь, кажется, изменила всю мою жизнь. Тогда я был молод и зол, и мне не терпелось обвинить кого-нибудь другого в изменах моего отца. Обвинять его означало бы признать, что он не идеален, а я не хотел этого делать. Не тогда.
Я винил ее мать — и ее саму. Вот почему я назвал ее шлюхой. Я хотел посмотреть, что она будет делать. Как она отреагирует. Я хотел причинить ей боль, потому что мне было больно, и никто этого не видел. Никто никогда этого не видит.
Вместо этого ее глаза вспыхнули, а дыхание участилось. Я прижал
