Александр с упоением нанизывал эпитеты:
«Больше всего я люблю в ней то, что она целиком и полностью женщина, от кончиков ногтей до глубины души… Это существо физически очень обольстительное – она пленяет меня изяществом линий и совершенством форм. Все нравится мне в ней: ее душистая кожа, тигриные когти, длинные рыжеватые волосы и глаза цвета морской волны – все это по мне…»
Разумеется, такой резонер (и по большому счету, немалый зануда, с чем согласится любой, кто начинает читать его прозу!), как Дюма-младший, не мог не подвести чувствительного фундамента под свою пылкую связь с Надин, и сделал он это также в письме к Жорж Санд… Между прочим, он был не только резонер и моралист, но и немалый садист: ведь знал же, знал, что сия дама к нему горячо неравнодушна, однако не переставал дразнить ее, описывая свое чувство к другой:
«Мне доставляет удовольствие перевоспитывать это прекрасное создание, испорченное своей страной, своим окружением, своим кокетством и даже праздностью…»
Александр заблуждался относительно того, что Надин так уж легко перевоспитать. Она не захотела расстаться ни с одной из своих прихотей ради любовника – только страстная привязанность к дочери Ольге смягчала ее душу. Она хотела продолжать жить вольно и свободно, не ломая себя ради какого-то, пусть даже самого лучшего в мире, мужчины. Кроме того, Надин жила на свои деньги (в смысле, на деньги своего брошенного мужа, на деньги своих снисходительных родителей), а финансовая независимость делает женщину строптивой…
Вообще забавная штука! Женщина, которая берет деньги у мужчины, – она порядочная особа, если этот мужчина – муж, и она же – проститутка, если этот мужчина – любовник!
Словом, Надин вела себя чрезвычайно вольно, в том смысле, что при живом муже сожительствовала с другими (ну ладно, с одним другим), однако принудить ее сделать то, чего она не хочет, пусть даже заплатив за это, было невозможно! Воистину, эта прелестнейшая представительница племени куртизанок была таковой именно в соответствии с потребностью своей натуры – изменять кому бы то ни было во что бы то ни стало!
Не эта ли привычка Надин (привычка – вторая натура!) крепче всякой привязи держала Александра рядом с ней?
Александр не знал, что, анализируя Надин в письмах к «дорогой матушке» Жорж Санд, он сам становится объектом анализа, а проще сказать – сплетен, которые плели между собой мадам Санд и ее задушевная подруга, тоже писательница. Читатели знали ее под именем графини Даш, хотя на самом деле это была маркиза Габриэль-Анна Пуалон-де-Сен-Марс. Она начала писать, потому что промотавшийся муж ее умер, оставив ее в бедности. Ее бытовые и исторические романы имели немалый успех. Хоть это почти невозможно вообразить, две литературные фурии пребывали в самых дружеских отношениях, а потому вполне понятно, что графиня Даш охотно делилась с Жорж Санд своими наблюдениями:
«Дети кондитеров и пирожников не бывают лакомками. Сын Александра Дюма, банкира всех тех, кто никогда не отдает долгов, не мог бросать на ветер ни своих экю, ни своей дружбы. Крайняя сдержанность Александра – следствие полученного им воспитания и тех примеров, которые он видел. Жизнь его отца для него – фонарь, горящий на краю пропасти. Дюма-сын прежде всего – человек долга. Он выполняет его во всем. Вы не найдете у него внезапного горячего порыва, свойственного Дюма-отцу. Он холоден внешне и, возможно, охладел душой с того времени, как в его сердце угас первый пыл страстей. Его юность – я едва не сказала: его отрочество – была бурной. Он остепенился с того момента, как к нему пришел успех. Он стал зрелым человеком за одни сутки, в свете рампы, под гром аплодисментов. Теперь это человек рассудительный и рассуждающий; подсчитывающий свои ресурсы, ничего не делающий с налету, изучающий людей и вещи, остерегающийся всяких неожиданностей и увлечений и опасающийся привычек, даже если они приятны и сладостны. Он человек чести. Он выполняет свои обещания. Он серьезен, положителен; он экономит, помещает деньги в банк, интересуется биржевыми курсами и подготовляет свое будущее. Его мечта – жить в деревне. Он уже теперь помышляет об отдыхе и покое… Он недоверчив. Он весьма невысокого мнения о роде человеческом. Он доискивается до причин всего, что видит. Ирония его глубока; он не насмехается – он жалит. У него есть друзья, которые любят его сильнее, чем он любит их. Его профессия – разочарование, горький плод опыта. Неизменный предмет его нападок – страсть, как ее понимали двадцать пять лет тому назад. Женщины непонятные и неистовые не вызывают у него никакого сочувствия. Он готов сказать им, когда они плачут: «Что вы этим хотите доказать?»
Между прочим, эта длинная цитата доказывает прежде всего то, что женщина не способна понять мужчину…
Ведь случилось так, что Дюма-сын влюбился в новую свою русскую музу – женщину непонятную и неистовую! – и ничего так не желал, как привязать ее к себе как можно крепче. Очень сильно хотела, чтобы непутевая доченька остепенилась – хотя бы рядом с «наглым французишкой»! – и ее мать. В 1853 году она, от имени своего мужа Ивана Кнорринга, купила в Люшоне красивую виллу «Санта-Мария» в английском георгианском стиле (ионические пилястры, треугольный фронтон, изрядно чуждые французской архитектуре). Позднее этот дом был известен как «вилла Нарышкиной».
И вот в течение последующих шести лет можно было видеть, как на газоне и посыпанных песком дорожках перед виллой играют в волан красивый молодой человек, хорошенькая девочка и женщина с глазами цвета морской волны.
Хорошенькая девочка – это была Ольга, которую Александр Дюма-сын называл Малороссией (он любил дочь любовницы как родное дитя), ну а Надежда носила прозвище Великороссия.
Желая во что бы то ни стало привязать к себе Надежду, Александр не прочь был бы пустить играть в этот садик еще одну девочку, а еще лучше – мальчика… Он был убежден, что чем больше детей будет у них с Надеждой, тем более покладистой, мирной станет эта укрощенная тигрица, более семейной сделается эта пылкая куртизанка.
«Я знаю ее не со вчерашнего дня, и борьба (ибо между двумя такими натурами, как я и она, это именно борьба) началась еще семь или восемь лет тому назад, но мне только два года назад удалось одолеть ее… Я изрядно вывалялся в пыли, но я уже на ногах и полагаю, что она окончательно повержена навзничь», – писал он Жорж Санд.
И эта небольшая цитата доказывает прежде всего то, что мужчина неспособен понять женщину…
С другой стороны, он ведь слыхом не слыхал о Луизе Вебер, о которой Надежда воинствующе ничего не хотела знать!
