Читаем без скачивания Гладиатор - Михаил Соколов

Качаури и Нина вышли вместе. Он по-отечески еще раз поцеловал дочь в щеку, и они расстались.

Когда Отари Карлович привел Николая к арене, Нина уже давно сидела в операторской ложе, скорее напоминавшей малый компьютерный зал с десятком операторов перед экранами, которые внимательно прослеживали ставки гостей на каждую схватку, а также номера заранее обговоренных счетов и реквизиты банков. Сутью всей этой электронной суеты являлась чрезвычайно ценимая всеми четкость исполнения волеизъявления присутствующих на трибунах гостей.

Перед каждым гостем, на заранее обговоренном месте, помещался пульт управления, куда достаточно было вставить собственную банковскую карточку, потом набрать цифру и определенное количество нулей, которыми можно было рискнуть. Все остальное делал оператор, следя за этим умопомрачительным для непривычного человека гольфстримом безналичной валюты.

И конечно же, меньше всего происходящим на экранах интересовалась Нина. Она увидела отца еще издали. Два человека, отец и Николай, были сейчас для нее двумя центрами жизни, и без помощи внешних чувств она ощущала их близость. Она еще издалека почувствовала приближение отца и невольно следила за ним по тем волнам оживления, среди которых он двигался. Как раз закончился бой медведя с кабаном, их уже унесли, и, как было заведено, в промежутках кто-то исполнял эстрадный номер. Сейчас это был Киркоров, до него пел Укупник, еще кто-то, не важно. Нина видела, как отец поднимался все выше к двери их ложи, то снисходительно отвечая на заискивающие приветствия, то дружелюбно здороваясь с равными, то старательно замирая у сильных мира сего.

К нему, впрочем, и самые сильные относились с подчеркнутым дружелюбием, тем более естественным, что Качаури ассоциировался у них с чем-то легким, праздничным, доступным лишь изредка, как вот в эти несколько дней полного раскрепощения. Она знала всю эту кухню, и весь этот механизм контекстного общения был ей сейчас отвратителен. "Одни только деньги, одна только власть – вот что у них у всех на уме, – думала она, – а душа, бог, любовь – все давно выброшено на свалку или используется как орудие обогащения".

По взглядам отца на операторскую ложу Нина поняла, что он высматривает ее, но делала вид, что не замечает этого.

Качаури подошел и, опершись локтем о барьер, остался стоять с внешней стороны рядом с представителем МВД одной из стран СНГ, она не помнила точно какой, знала лишь, что его зовут Михаилом Илларионовичем. Качаури заговорил с ним.

Внизу на арене сновали служащие в униформе, все еще разравнивая опилки и стараясь не мешать певшим звездам. На арену выпорхнула Распутина и с ходу стала взвинчивать пузатую публику своими голыми ножками, телодвижениями и распутной песней.

Разговору это не мешало. Министр затронул тему античной культуры, сама идея которой была близка и всегда волновала Отари Карловича. Нина слушала его уверенный сочный голос, не пропуская ни единого слова, и все они казались ей фальшивыми и резали ухо.

Распутина, долго иллюстрировавшая песню своими прекрасными точеными ножками, наконец ушла.

Из двери внизу трибуны вышел голый, в одних синих спортивных трусах, человек с собакой. Это был Колян, она знала. Потом, через несколько минут, с противоположной стороны, через дверь решетки, преграждающей проход между трибунами, вышел Николай, и Нина нагнулась вперед, не спуская глаз с него и в то же время продолжая слышать ненавистный сейчас, неумолкающий голос отца. Она мучилась страхом за Николая, но еще более мучилась неумолкающими самоуверенными интонациями отца.

"Как же я могла когда-то любить его? – думала она. – И как он может быть таким, какой он есть?! Он все знает, все видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Или правду говорят, что сатана вселяется в некоторых людей, лжет всем и никто не видит страшной сути. Кроме тех, кому никогда не поверят. Его бог – это деньги, он знает, что с деньгами усмирит меня и убьет Николая. "Если Николай победит сегодня, то завтра он сделает все, чтобы его убил этот чудовищный Гоблин", – говорила себе Нина, не думая и не желая понимать, что напористая словоохотливость отца, так раздражавшая ее, была выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Рассуждениями он пытался заглушить в себе мысли о дочери, которые в ее присутствии и в присутствии Казанцева на арене особенно его мучили, потому что он знал: впервые за эти последние годы хорошо отлаженный механизм его отношений с дочерью дал сбой. И он, отвлекаясь, говорил:

– Мы стоим на пороге новой цивилизации. Впервые люди осознали, что идиотские теории о равенстве и равных правах противоречат не только самой природе, создавшей нас, людей, неравными: одних умнее, других, как эти бойцы внизу, сильнее физически, – они противоречат здравому смыслу. Ценность человека должна определяться пользой для прогресса, а от балласта необходимо постепенно избавляться или загонять его в резервации. Мораль – это тоже шлюха нищих. Они носятся с ней и любятся с ней, пока сами не станут чуть сильнее других. А потом только насилуют эту свою разлюбезную мораль. Надо иметь силы быть честным и признать, что хорошо то, что нам, сильным, доставляет удовольствие. Вроде этих поединков.

– Но должна быть граница? – не согласился министр, которого этот разговор развлекал больше тем, что невольной слушательницей его была эта ослепительная красавица – дочка Качаури.

И поэтому министр действительно возражал:

– Вы не просто зачеркиваете мораль, уважаемый Отари Карлович. Вы зачеркиваете всю историю цивилизации последних двух тысяч лет, которая была направлена на защиту слабых и угнетенных. Она давала возможность выжить самым слабым, нищим и угнетенным слоям общества – женщинам, детям и старикам. Это, возможно, и иррационально, но этим жило человечество. Чтобы изменить это, потребуется уничтожить хотя бы идею бога, религию.

– Религия уже уничтожена. Кто сейчас всерьез верит в бога? Только наши сирые и убогие. Весь западный мир давно уже только соблюдает форму…

– Дорогой! Ну что же ты! – донесся снизу голос молодой женщины, обращавшейся к Михаилу Илларионовичу. – Сейчас начнется, а мы еще ничего не поставили.

– Отари Карлович! – весело крикнула она Качаури. – Вы на кого советуете ставить?

– Я бы посоветовал на того, кто в красных трусах.

– А я хотела на собачку.

– Это дело ваше.

Он кивнул Михаилу Илларионовичу, который уже спускался к своей подруге.

В это время раздались крики, сразу перекрывшие общий ровный гул голосов. На арене бело-черный дог огромными прыжками помчался в бой. Качаури, сегодня не особенно интересующийся всем этим цирком внизу, рассеянно обводил глазами зрителей. Взгляд его остановился на Нине.

Прекрасное лицо ее было бледно и строго. Она, очевидно, ничего и никого не видела, кроме одного.

Руки ее судорожно сжимали бинокль, она затаила дыхание. Он посмотрел на нее и поспешил отвернуться, оглядывая другие лица.

Он не хотел смотреть на дочь, но не мог оторвать от нее взгляда. Он снова и снова вглядывался в лицо дочери, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, но против воли своей с ужасом читал то, чего не хотел знать.

Быстрая победа Николая над догом взволновала всех, и многие, не сдерживая себя, вскакивая с мест, наводили вниз бывшие у каждого бинокли, стараясь рассмотреть подробности. И когда Николай добивал пса, раскручивая его над головой за задние лапы, и шорох восклицаний пронесся по трибунам, Качаури видел, что Нина даже не заметила этого и с трудом поняла, что всех так взволновало. Он все чаще и чаще и с большим упорством вглядывался в нее, и в какой-то момент Нина, поглощенная зрелищем кровавой схватки внизу, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд отца.

Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, опять отвернулась. Она устала и больше ни разу не посмотрела на него.

Поединок, однако, проходил успешно. Публика была захвачена зрелищем, кричала и подбадривала бойцов. Все проходило как надо.

По мере того, как подробности свирепого действа на арене через окуляры бинокля да и просто так доходили до зрителей, шум и крики, которые сдержать не было никаких сил, возрастали. В этой вакханалии волнение Нины ни в коей мере не бросалось в глаза.

Обращал внимание лишь сам Отари Карлович, потому что дочь его совершенно потерялась. В какой-то момент (синетрусовый Колян особенно ловко ударил в лицо ногой краснотрусового Казанцева) она стала биться, как пойманная птица: то порывалась встать и уйти, то снова садилась.

Качаури протянул руку и тронул ее, желая привлечь внимание, но она даже не заметила.

Она поднесла бинокль к глазам и смотрела на дерущихся. Хотя весь комплекс был спроектирован и построен так, чтобы с любого места трибуны арена просматривалась одинаково хорошо, народ вскакивал со своих мест так резко и так часто, что ей все мешало смотреть. Больше, конечно, страхи.