Читаем без скачивания Гладиатор - Михаил Соколов

Между ночью и днем различие чисто условное.

Стоит только закрыть глаза… Как ориентируются в мире слепые? Когда кругом шумят – день. Когда все утихает – ночь. Или все-таки дьявол беззвучно смеется во мраке?.. Смех сквозь слезы, стук зубов, плач в ночи… После сегодняшней ночи ничего не должно быть; то, что осталось, – это гнусное, фальшивое, несуществующее… Смеяться нужно над этим… Мониторы, взрывающиеся от смеха… Осколки стекла, что искажали ее тень.., и тень ее борова отца. Смеяться хочется, как все гнусно!..

Он остановился, чтобы выпить еще. Виски. Серая тропинка между темных деревьев по сторонам. Огромные звезды над головой. Гигантская чаша неба с напыленной амальгамой звезд вот-вот накроет этот мир… И непрестанный, ни на секунду не смолкающий звон, наполняющий молчание неба и земли своим как бы сквозным журчаньем, похожим на мириады горных ручьев или на дивные, растущие как бы хрустальной спиралью цветы…

Вдруг – обрыв; и молочным разливом поднимается в небо море.

Он спустился по тропинке, сел у большого валуна, возле которого они сидели.., еще сегодня. Да, сегодня.

Они были здесь еще сегодня… Вечность назад.

В горле вновь пересохло. Он покопался в пакете, нашел какую-то банку, открыл и стал пить. Это был джин, естественно, с тоником. Закурил, разорвав паутину тьмы огоньком зажигалки.

Он сидел, всматриваясь в огромную вынырнувшую из-за тучки золотистую луну, горящую в конце Млечного Пути так царственно, что всюду на песке сразу легли черные тени от валуна, пакета, от него самого.

Луна – это солнце ночного призрачного мира, где существуют призрачные нелюди-бароны, силой затас, кивающие дочерей в свои постели…

Он сидел и старался не вспоминать. И от этого чувствовал себя бесконечно одиноким в этом полуночном безмолвии, колдовски звенящем мириадами хрустальных источников, вместе с лунным светом неиссякаемо льющихся с небес и озаряющих громадное море и его мысли.

Он отбросил пустую банку, вдавил тлеющую сигарету в песок. Раздевшись, подошел к черной воде, к шороху мелких волн, оглаживающих плотную полоску мокрого песка. Зайдя по грудь, нырнул и поплыл, каждым гребком всплескивая бледно-голубое сияние, сияние несметных жизней, обитавших в каждой капле, совсем рядом и все же вне его.

И плывя, он подумал, что Нина пошла на это, чтобы спасти его от завтрашнего, нет, уже сегодняшнего боя, и, значит, так или иначе, он тоже виноват.

Вина, растянутая на многих, истончалась, как лунный свет. Его мучило воспоминание, как бездумно легко он ворвался три, нет, четыре дня назад в эту налаженную чужую жизнь, и вдруг оказалось, что и для него все происходящее здесь стало очень важно…

Он вспомнил, какой Нина была с ним и чего ей стоило скрывать свой страх перед отцом – какой страх! – от прилива чувств засвербило в горле, ползучая тоска глубже впилась в грудь, – но что же делать, что делать?

"Убить Барона", – подумал он и повернул к берегу.

Берег черной громадой колыхался впереди. Николай подумал, что, кроме мрака, ничего не видно и придется поискать еще свою бухту.

Да, думал он, убить его к чертовой матери! Он заслужил. Инцест всегда наказывался смертью, и только нынешние сверхчеловеки надеются, что им это сойдет…

А потом подумал: что смерть? Просто небытие, отсутствие радости.., но и горя, и печали. Надо бы перед смертью так наказать Барона, чтобы вызвать его скорбь.

Вот тогда его будет легко отправить в ад.

Может, лишить его денег? Но как? Трудно. Мысль, однако, понравилась, надо будет обсудить с Ниной…

Он опять вспомнил… Легкая боль кольнула сердце и прошла… Месть все излечит.

Близкий берег неожиданно дохнул запахом хвои и ароматом невиданных трав. Он поплыл вдоль берега, потому что не сразу нашел пляж: везде подступающие к самой воде скалы. Но сбился чуть; через десяток метров открылся бледно-серый песок, и он вышел на берег.

Сел прямо на песок у своего валуна. Взял пачку сигарет и мокрыми пальцами осторожно, за фильтр, выудил сигарету. Закурил. После купания особенно приятно сделать затяжку.

Можно, например, убедить публику, чтобы ставили на Гоблина, а потом победить это дебильное чудовище… Нет, тогда все достанется Барону.

"Надо посоветоваться с Ниной", – подумал он, чувствуя усталость. И верно, все начало вдруг рассыпаться на пестрые осколки – звезды, луна, зеркальные отражения в воде – он постепенно погружался в сон; внезапное растворение, приятное недомогание, вот все скрывается, словно течет, опять появляется, застывает, исчезает, пронизанное голубыми тенями проносящихся сновидений…

…Что за голоса доносятся с множества экранов?..

Сотни фильмов на любимую тему – скороговорка быта… Ночные подземелья спален… Холод лезвия в густой листве… Из всех углов несется хо-хо-хохот, нескончаемый, дьявольский… Гогочут, плюют, что они делают?.. Сейчас ночь, мрак скрывает от него Нину, мрак этого хохота всех гоблинов в публичных домах.

Смех отрывается от зубов, темный, злобный и, смешиваясь с мраком, превращается в крылья летучих мышей, мечущихся взад и вперед, вверх и вниз… Все толстые черные гости на торжественном ужине превращаются в летучих мышей и мечутся, рукоплескал крыльям тьмы… Вот идет похоронная процессия из погибших зверей… Впереди огромный кабан с перебитым хребтом, волоча задние ноги.., дальше идут собаки, волки, медведь, тигр, еще волки, носорог со следами резаных ран… Самые дальние погибли давно, уже успели истлеть… Есть и люди, многие совсем истлели, ходячие кости, давно погибли… Сколько же существует тотализатор?.. Все поют человеческими голосами, у всех в руках или лапах флаги… Присмотришься, видишь огромный зеленый доллар, плещущийся на ветру… Зеленый флаг, зеленый доллар…

Финансовый газават… Смеяться нужно над этим… Ее волосы рассыпаны по подушке… Черное пламя волос… Пламя их сгоревших душ… Неподвижная Нина в его объятиях… Они едут по Москве в кабриолете…

Они идут по берегу моря… Они плещутся в волнах вместе с дельфинами… Он трогал невесомую паутину ее тела, пока не коснулся руки, которую искал; но это был пустой рукав… Он бросился к ней, но тут из клеток выпустили римских легионеров, и они заступили дорогу… Он борется, отчаянно рвется к Нине…

Николай размахивал во сне руками, сражался с врагами… Скрипит зубами… Слепнет… Старается зубами разорвать тончайшее покрывало мрака, отделяющее его от блестящей толпы римских легионеров… Он вооружился мечом… В каждой руке по пистолету-пулемету "скорпион" чешского производства… Легионеры сомкнули ряды, и пули веером отлетели прочь…

"Смотрите, ее зарывают живьем! – кричит он им. – Она еще жива, а ее собрались закапывать живьем!…

Она ничего не может одна! Смотрите! Ее кладут в могилу без гроба, а сверху бросают горсти земли, которые зелеными долларовыми бумажками укрывают ее… Глядите!.. Ее хоронят под долларами!.. Разве можно не верить собственным глазам! Она не может выбраться из-под этой массы денег!.." Его голос потонул в пронзительной песне Киркорова, певшего турецкую песню с упоминием мамы, его голос потонул в грохоте барабанчиков, сделанных из пустых голодных кишок и черствых хлебных корок, растворился в толпе нищих стариков, впереди которых важно шли пузатые министры-капиталисты, вскидывая вверх ноги, большие, как "Крайслеры", и все, проходя мимо могилы Нины, делали скорбные лица и шли дальше…

Гору из бумажных долларов рабочие тачками грузили на пароходы, и все расплывалось в воздухе… Мираж из сонного дыма… Знамя воздушного миража в руках, дрожащих, как вопли… Он ныряет в долларовую могилу и вытаскивает живую Нину… Внезапно их разделяют холод Млечного Пути и колонна людей из демократического блока… Николай бежит следом… Все внезапно останавливаются с возгласами одобрения…

На трибуне появляется Барон… Вождь и учитель… Я дам вам хлеба и зрелищ!.. Браво! Браво! Еще раз! Повторить!.. Толпа восторженно вопит, радуется… Барон поднимает руки, и голоса мало-помалу стихают… Это моя любимая дочурка, – говорит он и указывает на Нину. – Подать ее мне!.. Легионер с блестящим мечом выходит из рядов центурии, обходит Николая и колет его в спину…

Сильная резкая боль разбудила Николая. Какой кошмарный сон! Сердце гулко билось в горле, он не сразу понял, где явь, а где сонные призраки. Боль в спине, где лопатка, не проходила. Он провел ладонью, не достал. Помог другой рукой, надавливая локоть, и нащупал захрустевшую под пальцами ночную тварь.

Жук? Какой-нибудь ночной овод? Место укуса стало чесаться.

Николай достал из пакета бутылку коньяка. Пробка не хотела отвинчиваться, крутилась вокруг горлышка.

Вспомнил, что на поясе брюк есть трофейный нож.

В брошенной рядом одежде нашел брюки и нож в ножнах. Сковырнул пробку и стал пить из горлышка большими гулкими глотками. Выпил граммов двести, не меньше. Сразу ушла сонная одурь. Он кое-как закрепил пробку и сунул бутылку в пакет. Укус подлого насекомого нестерпимо зудел. Николай попробовал почесать лезвием и сразу порезался. Какой острый нож!