своим начальником, или его заместителем. 8) Все милиционеры должны изучить ружейные приемы и строй для того, чтобы милиционеры представляли из себя Красную гвардию, т. к. рабочий комитет считает это необходимым для защиты революции. 9) Занятия должны происходить во время несения поста, каждый день по 1 часу. 10) Для учения должны избрать из своей среды умелого солдата, который и будет обучать строю. 11) Все милиционеры должны вести вежливое отношение к гражданам и также между собой.'
Поняв, что взаимодействие с местными рабочими дружинами пока не получается, я плюнул и заехав в трактир у Московских ворот, сдал ожидать прибытия сил и средств.
Местные хулиганы, отоспавшись, выходили на свой промысел не раньше обеда. Так как бить ноги, добираясь до центра Санкт-Петербурга пешком, эти ребята не желали, а поймать извозчика в этой рабочей слободке было невозможно, то молодые люди, сбиваясь в стаи по десятку человек, в своих красных кашне, загружались в трамваи маршрутов «Одиннадцатый» и «Шестнадцатый», и, с комфортом и совершенно бесплатно, ехали в центр.
Так было уже много лет, но не сегодня. На перегоне, за Воскресенским Новодевичьим монастырем, между грузовой станцией Растеряево и утилизационной площадкой городской скотобойни путь трамваю перегораживала телега, а вагон окружала толпа людей в военной форме, после чего, под довольные улыбки вагоновожатых и кондукторов, из вагона выводились все дерзкие ребята с красными кашне, и трамвай весело бежал по рельсам дальше.
Выгруженных из вагона безбилетников, заботливо окружив частоколом штыков, отводили в сторонку, обыскивали, связывали и укладывали на землю. Несогласных и не готовых к сотрудничеству успокаивали прикладами. Задержанных грузили в грузовики (один наш, второй был взят в аренду в школе прапорщиков инженерных войск по улице Кирочной).
На случай всяких неприятностей, за кладбищем монастыря у меня прятался дополнительный аргумент — сотворенный в мастерских купца Пыжикова броневик «Борец за свободу».
К моему удивлению, операция прошла успешно. Было задержано и доставлено в подвалы великокняжеского дворца пятьдесят три человека, которых я, как сельдей в бочку, велел запихивать по тесным камерам подвала. Через три часа, ближе к вечеру, я дал команду операцию по изъятию хулиганов завершать, всем задействованным милиционерам возвращаться в расположение, ибо, как мы не таились, но на слободе началась паника и в скором времени стоило ожидать визита каких-то вооруженных сил. Хулиганы конечно тоже были экипированы, два десятка пистолетов и револьверов, ножи, гирьки на кожаных шнурках, какие-то дубинки… Но, когда солдаты, на которых они, привычно, не обращали внимание, внезапно упирают в тебя многочисленные стволы, вся блатная спесь исчезает без следа.
До ночи были допрошены полтора десятка человек. Сломались практически все. А чего вы хотели? Когда тебя, такого красивого, от которого в испуге шарахается половина Санкт-Петербурга, привыкшего к абсолютной безнаказанности, среди бела дня какие-то солдаты с повязками «милиция», выволакивают из трамвая, и прикладами и пинками гонят на обочину, где обыскивают связывают и бросают мордой в весеннюю грязь, а потом, как тушу со скотобойни, закидывают в кузов грузовикаи везут в какое-то узилище, где в темном подвале чьи-то отчаянные крики обрываются оглушительными выстрелами, поневоле станешь вежливым и откровенным, мечтающим лишь об одном — побыстрее попасть под суд, главное, остаться живым, выскользнуть из этого страшного места. Но это было не последнее потрясение для задержанных.
После полуночи, в притихшем подземелье вновь загремели засовы, двери камер приоткрылись чуть-чуть, а в тусклом свете фонарей опять блеснули штыки.
— Чью фамилию выкликну, выходит из камеры спиной вперед и стоит на пороге. — из полумрака раздался чей-то равнодушный голос. Попытка толпой навалится на дверь ожидаемо провалилась — вмурованный в пол стопор не позволил открыть дверь шире, несмотря на все усилия хулиганов, тюремщики уколами штыков отогнали узников от двери, а через пару минут, приоткрыв дверь на мгновение, закинули туда какую-то бомбочку-вонючку, изрыгающую белый дым с резким запахом хлора и просто ушли. Во второй камере, чьи обитатели слышали все, что произошло с их товарищами, все прошло без эксцессов.
Хулиганам опять вязали руки за спиной, вешали на шею белую табличку с порядковым номером и выводили на улицу. В одном из коридоров, мимо которого они проходили, до сих пор пахло порохом и кровью, поэтому люди старались двигаться быстрее, и не злить конвоиров. Тем более, что один из милиционеров, на вопрос молодого парня- «Куда нас сейчас?», шепнул, не разжимая губ: «В тюрьму».
Эта новость, быстрее пожара, облетела короткий, приободрил людей. Тюрьма была привычным и понятным местом, а, в последний год, даже не страшным, особенно, в сравнении с этим жутким подвалом.
Перед строем вышел офицер и обведя задержанных взглядом тухлой рыбы, негромко сказал:
— Конвоируемые, предупреждаю один раз. Беспрекословно выполнять команды конвоя, который имеет приказ стрелять без предупреждения. Шаг в сторону считается побегом, прыжок на месте — провокацией. Направо. Шагом марш.
По набережной реки мойка, мимо мрачных стен морской исправительной тюрьмы, где с пятнадцатого года содержались немецкие военнопленные, через деревянный Храповицкий мост, короткая колонна дошла до безлюдной Английской набережной и остановилась.
Там, под тоскливый вой задержанных, которые решили, что они достигли конечной точки своего путешествия, у задержанных срывались их форсистые кашне, пижонские картузы, карманы выворачивались и все содержимое выбрасывалось на гранит набережной. Затем колонну быстро погнали в сторону Ново-Адмиралтейского острова, где погрузили на старую баржу. Там их по одному, развязав руки, спускали по деревянной лестнице в темный трюм. После того, как последний арестант был низвергнут в темное нутро старого корыта, лестнице подняли, а люк захлопнули. Охреневшие от этих изменений в своей судьбе, хулиганы на ощупь нашли какие-то подобия нар, сбытых из досок и старые одеяла, с набитыми сеном подушками. Через сорок минут, подошедший небольшой рейдовый буксирчик баржу на десяток метров от причала, где она встала на якоря. Охрана запалила печь в небольшой надстройке на корме и начала нести караульную службу.
Честно говоря, вариант с баржей пришел мне в голову от полнейшей безысходности. Передавать их в еле-еле возрождающееся тюремное ведомство было плохой идеей — сообщения о побегах из, наспех восстановленных после февральских погромов, тюрем, постоянно публиковали столичные газеты. Да и на место арестованного хулигана тут-же приходила замена — на рабочих окраинах были сотни неприкаянных молодых людей. Ситуация напоминала мне девяностые годы двадцатого века, молодые люди стремились влиться в ряды братков, только вместо спортивного костюма, кроссовок и кожаной куртки, члены банды щеголяли обязательными фуражками — московками, красными рубахами, высокими сапогами и узеньким длинными чубчиками, спускавшимися на лоб, как поросячий хвостик. И обязательное кашне определенного цвета, в зависимости от
