Они долго валялись и кувыркались в снегу, довольно далеко отойдя от тропы, и в конце концов оказались вдруг в каком-то весьма странном месте. Среди глубоких снегов, устилавших землю, Финн заметил что-то ярко-зеленое, цветное и, схватив Дари за руку, потащил его туда, по пояс проваливаясь в глубокий снег.
На крошечном пятачке земли, окруженном сугробами, снег совершенно растаял, и здесь росла невероятно зеленая трава, среди которой цвели цветы! Подняв голову, Финн увидел, как в просвет между деревьями пробиваются солнечные лучи, попадая точно на эту крошечную зеленую лужайку. Он снова присмотрелся к цветам и понял, что все они ему знакомы — в основном это были нарциссы и корандиель, и только одного цветка среди них он не знал. Они с Дари и раньше видели такие зеленые пятачки в лесу, и собирали там цветы, и приносили их домой, Ваэ, хотя никогда не срывали все цветы до одного. И сейчас Дари тоже сразу направился на зеленую лужайку, чтобы сорвать несколько цветочков, потому что знал, как их любит мать.
— Только вон тот не срывай, — сказал ему Финн. — Оставь его, пусть растет. — Он и сам толком не знал, почему так надо, но что-то подсказывало ему, что этот цветок следует оставить. Дари, как всегда, повиновался. Они нарвали целый букет корандиели, украсив его для разнообразия желтыми нарциссами, и пошли домой. Ваэ поставила цветы в воду, а потом уложила Дари немного поспать.
А в том странном месте в лесу они оставили на зеленой полянке один-единственный цветок — цвета морской волны с ярко-красной, как кровь, сердцевинкой.
Сильное беспокойство все еще терзало Финна; он чувствовал, что вот-вот может сорваться. Пока Дари спал, он снова пошел прогуляться — на этот раз к озеру. Серые волны равнодушно шлепали о плоскую скалу, на которой он так любил стоять, глядя на воду.
Она была очень холодна, эта озерная вода, но все равно не замерзала. Все остальные озера, как он знал, давно замерзли, а это место было защищено некими силами. Ему приятно было думать, что та история, которую он рассказывал Дари, может быть, и правда; он говорил малышу, это его настоящая мать охраняет их. Он хорошо помнил ее: она была похожа на королеву и казалась ему прекрасной, даже когда страдала от невыносимой боли. А после того, как Дари родился и пришли эти жрицы, чтобы унести ее, она заставила их опустить носилки возле Финна. Этого он никогда не забудет! И она погладила его по голове своей прекрасной рукой с длинными пальцами и, притянув поближе его голову, прошептала, чтобы никто больше не услышал: «Позаботься о нем, пожалуйста. Ради меня. И так долго, как только сможешь».
«Так долго, как только сможешь». И тут — точно только и ждала, чтобы он о ней вспомнил — это всегда очень раздражало Финна, — в его мысли проникла Лила.
«Что тебе нужно?» — грубо спросил он у нее, давая понять, что злится. В самом начале, когда после той, четвертой, та'киены они обнаружили, что могут мысленно разговаривать друг с другом, это было для них чем-то вроде тайного развлечения. Но в последнее время Лила очень переменилась. Правда, это было естественно, и Финн понимал, что Лила быстро превращается из девчонки в настоящую женщину; но понимание этого отнюдь не способствовало его душевному спокойствию — особенно если учесть, какие мысленные «картинки» она посылала ему из своего Храма. Они не давали ему спать по ночам; и было похоже, что Лиле нравится так поступать с ним. Она была младше его более чем на год, но никогда, никогда в жизни ему не удавалось почувствовать себя сильнее ее.
Он мог только одно: время от времени давать ей понять, что ему неприятно ее присутствие у него в мыслях, и не отвечать, когда она начинала по-настоящему приставать к нему с такими интимными вопросами, что выдержать это было просто невозможно. А если он откровенно проявлял недовольство, она всегда в итоге от него отставала. И тогда он сожалел, что так грубо прервал их мысленное общение.
А сегодня он был в особенно дурном расположении духа, и потому, почувствовав в очередной раз установление мысленной связи с Лилой, задал ей столь резкий и неприязненный вопрос.
«Ты чувствуешь?» — спросила Лила, не обращая внимания на его грубость, и сердце его снова бешено забилось, потому что впервые он услышал в ее голосе страх.
Обычно страх, который испытывали другие люди, делал его самого только сильнее, словно подбадривал его. Но сейчас он ответил искренне: «Мне немного не по себе. Но, в общем, ничего особенного. А что?»
И тут вдруг понял, что ему конец, потому что в ответ услышал лишь ее мысленный отчаянный вопль: «Ах, Финн, Финн, Финн!..», а потом она послала ему еще одну «картинку». Та'киену на зеленой лужайке — в тот самый раз, когда она его снова выбрала.
Вот оно и пришло. На минуту ему стало страшно, и он не смог скрыть от нее своего страха, но минута прошла, и страх улетучился. И, глядя на раскинувшееся перед ним озеро, Финн глубоко вздохнул с облегчением, потому что прежняя тяжесть в душе исчезла. Теперь он был абсолютно спокоен. У него ведь было достаточно времени, чтобы принять свою судьбу и смириться с нею, и он уже давно ждал этого дня.
«Ничего, это ведь даже хорошо, — мысленно сказал он Лиле, чуточку удивленный, потому что понял, что она плачет. — Мы же знали, что когда-нибудь это должно произойти».
«Я еще не готова», — жалобно откликнулась Лила.
Это было даже смешно: от нее-то как раз ничего и не требовалось. Но она продолжала: «Я еще не готова сказать тебе „прощай“, Финн. Мне ведь будет так одиноко, когда ты уйдешь…»
«Ничего, в святилище ты не будешь одна».
На это она ему ничего не ответила. Он решил было, что пропустил какие-то ее слова или что-то недопонял. Ах, да не все ли равно! У него есть и еще кое-кто, и уж он-то будет скучать по нему гораздо сильнее.
«Лила, — окликнул он ее мысленно. — Позаботься о Дариене».
«Как?» — раздался у него в мозгу ее шепот.
«Я не знаю. Но ему будет страшно, когда я уйду. И еще… знаешь, когда бывает метель, он слышит голоса».
Лила не ответила, но это было совсем иное молчание. Солнце скрылось за облачком, и Финн почувствовал, какой холодный сегодня ветер. Пора было отправляться в путь. Он не знал, почему ему это известно или хотя бы куда предстоит идти, но это был тот самый день. И урочный час неумолимо приближался.
«Прощай», — послал он ей свой последний привет.
«Да одарит тебя Ткач своим Светом», — услышал он ее мысленный ответ.
И она пропала. Бредя назад, к дому, он уже достаточно хорошо сознавал, что там, куда ему предстоит вскоре уйти, последнее пожелание Лилы вряд ли сможет осуществиться.
Давным-давно он решил про себя, что ни за что не скажет матери, когда наступит урочный час. Это бы ее совсем подкосило, как топор перерубает хворостину, да и зачем кому-то из них жить дальше с мыслями о том, как он уходил. Финн бодро вбежал в дом и легонько коснулся губами щеки матери, которая сидела у камина с вязаньем в руках.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
