— Вы о сексуальных позах?
— Нет, я о том, где происходит проникновение, в каком месте.
Весь этот совершенно непристойный раздел интервью смешил Леона Розенберга настолько, что он не вылезал из мини-бара, чтобы не расхохотаться.
Тереза плакала, рассказывая Гудмэну, как Хартли бросил ее. Теперь она решила все рассказать, — потому что Бог велел ей очистить душу. Ну и еще, конечно, потому, что Хартли с ней дурно обошелся при разрыве. «Этот сукин сын» сообщил ей, что у них все кончено, через полицейских из своей охраны. С тех пор она с ним не разговаривала. На ее звонки он не отвечал.
— Но в одном вы не правы: она не тупая, — сказала я, глядя Гудмэну прямо в глаза.
— Да ладно тебе, мне каждый вопрос приходилось по два раза повторять.
— Нет, тут мы не с тупой телкой имеем дело — она играла роль, флиртовала с вами и вынуждала задавать нужные вопросы. Вы же мужчина. Вы только послушайте, как вы тут распространяетесь насчет ее сисек. У нее все сработало. — Я хотела добавить, что хитрость Терезы заставила меня нервничать — я никогда за ней такого не замечала, но сейчас было не время. С этим мы потом разберемся.
— Я профессионал, я этим тридцать лет занимаюсь.
— С этим я не спорю, но она с вами играла.
— Нет, не играла.
— Играла.
— Не хочу слушать. Она сказала то, чего мы от нее хотели, призналась во всем. Мне наплевать, если на какие-то вопросы она нас наводила. Мы знатную рыбку поймали. — Он хлопнул по столу и заказал еще выпивки. — И я был хорош. Я со стороны так же хорошо смотрелся, как ощущал это?
Я смотрела на кубики льда в своем бокале так долго, что они начали расплываться у меня перед глазами.
Антракт № 1
В кладовке для белья было жарко и не хватало воздуха.
Она это что, всерьез?
Она расстегнула ему брюки, не обращая внимания на его притворное сопротивление. С полок полетело белье и прятавшиеся в его складках хрупкие засушенные лепестки роз.
Наконец он поймал равновесие, а заодно и пришел в себя. Покачав головой, он оттолкнул ее, на этот раз уже решительно.
— Ты с ума сошла. — Он подумал о Джейми и почувствовал, как его с головой накрывает чувство вины.
— Ну и что? — Она прижалась к его бедру; он бросил взгляд через ее плечо и увидел, что разрез сзади на ее юбке сбился вверх, открывая великолепные гладкие голые ноги.
Он потрясенно запрокинул голову.
— Я серьезно. Я так не могу. — Он вдруг с острой тоской понял, что пытается остановить, возможно, самый грандиозный секс в своей жизни.
Она коснулась языком его ключицы и одним долгим движением лизнула его вверх по шее до самого рта.
— Да кто узнает? — Она подвела его вытянутую левую руку к своему бедру, потом между ног.
Он почувствовал, как по спине потекла струйка пота.
— Я… я…
Погрузив его пальцы внутрь себя, она прошептала ему на ухо:
— Ой, кажется, я забыла сегодня утром надеть трусы.
— Похоже на то.
Шли минуты. Теперь он был ее пленником.
Еще одна дорогая тряпочка слетела с полки пониже него и упала куда-то позади загорелого плеча женщины. Теперь она стояла на коленях, заглотнув весь его член сразу. Он слышал на детской площадке, что она этим знаменита. И хотя она была в миллион раз богаче его, сейчас она стояла перед ним на коленях, обслуживая его, словно воображаемая куртизанка, о которой мечтает каждый мужчина.
Секс — великий уравнитель, сказал он себе, удивляясь, что еще способен на законченные мысли. Единственная сохранившаяся истинная демократия.
Она смотрела на него снизу вверх, продолжая обрабатывать его возбужденный член ртом и наманикюренной рукой. В кладовке было тихо, только позванивали ее браслеты от Булгари.
Схватив вышитую подставку для тарелки, он заглушил ею свой крик и бурно кончил в ее ухоженный рот.
Она негромко рассмеялась и облизнула губы. Ее победно-высокомерный взгляд словно говорил: «Я знаю, что я лучше всех, а теперь и ты это знаешь». И у нее и, правда, были все основания так считать.
Иногда мужчина просто не знает, что сказать или сделать после того, как он кончит. Он неловко начал подбирать белье.
— Это Марта сделает, — бросила она через плечо и вышла, закрыв за собой дверь кладовки.
Так он и застыл с кучкой лучших столовых салфеток на Восточном побережье в руках, а его постепенно смягчавшийся член торчал из испачканных помадой от Шанель трусов.
Глава 18
Весь этот стиль
— Свет, камера, мотор! Ну же, девочки, вы же первые красавицы бала!
Песня «Мы — семья» гремела, отдаваясь эхом в стальных водопроводных трубах и балках студии-мансарды в Трайбеке. Четыре светские красотки пританцовывали, мерцали вспышки, стилисты бегали с аксессуарами по периметру комнаты, словно муравьи, таскающие крошки. Мне казалось, будто я нечаянно попала на съемки чьего-то видеоклипа.
Опустив подбородок на грудь и закрыв глаза, Панч Пэриш — самый знаменитый светский фотограф в мире — поднял руку над головой. Музыка внезапно остановилась. Ассистенты заставили всех замолчать. Маэстро творил, а мы ждали и ждали. Этот парень, кажется, считал себя титаном фотографии вроде Ричарда Эйвдона. Медленно подняв голову, он встал перед нами с вытянутой правой рукой, все еще прикрыв один глаз и глядя на свой ноготь, словно Пикассо. Потом он снял бандаиу, пригладил жидковатые светлые волосы и снова завязал ее.
— Ну, разве он не потрясающий? — прошептала Кристина мне на ухо. Нет на свете более яркой картины лизоблюдства, чем нью-йоркская светская дама возле фотографа. — Он словно ренессансный художник какой-нибудь. Или Ван Гог.
Панч принялся переставлять нас, словно живых кукол, перед тремя яйцами Фаберже, изукрашенными драгоценностями, размером больше двух метров каждое. Тощая как палка светская итальянка наступила мне шпилькой на мизинец. Я охнула, но она даже не заметила.
Все это уже начинало меня раздражать. Новости на телевидении делаются совсем не так. Мы уважаем чужое время. Мы приглашаем интервьюируемых уже после того, как все приготовим. А когда я сегодня утром вошла в фотостудию, фотограф еще даже не приехал.
Панч резко окликнул своего ассистента Джереми; тот подмигнул диджею, который врубил музыку на полную громкость. Джереми дал себе волю; он принялся хлопать в ладоши над головой, покачивая бедрами и во все горло распевая: «Все мои сестры со мной! А-ха-ха, а-ха-ха!» После чего Панч снова сосредоточил на нас свою «магию».
Приглашенные на благотворительный бал «Белые ночи Эрмитажа» гости Кристины Паттен, включая меня, стояли перед огромным листом белой бумаги; яйца были прямо за нами, а у наших ног кружился искусственный снег. Тяжеловесные русские швеи встряхивали ткань платьев так, чтобы полы идеально расправились. Гримеры припудривали каждому лоб и нос, а парикмахер-стилист, подняв на лоб темные очки, кружил возле нас с острым концом своего гребня наизготовку. Кто-то включил вентиляторы так, чтобы наши волосы отдувало с лица. Гениальный мсье Панч снова засверкал вспышкой.
