— Стало быть, вы вернулись, Филипп? А мы и не ожидали вас так скоро, похоже, в Глостершире вы пробыли совсем недолго.
— Как и вы в Ковентри, насколько я понимаю. — Филипп словно и не заметил протянутой руки. — Когда он был убит, Роб?
— Убит? — Перси удивленно поднял брови. — Мне говорили, что он умер — якобы от тоски. В сложившихся обстоятельствах в общем-то можно поверить, как вы думаете?
— Во имя всего святого, вы что, за дурака меня принимаете? — Все даже вздрогнули, настолько яростно заговорил Филипп. — Три недели назад в Тьюксбери убили его сына; не далее как вчера его жена участвовала в триумфальном шествии короля Эдуарда, и сейчас она наверняка где-нибудь в этих стенах, — и тут-то как раз Генри Ланкастер, уже не король более, умирает, не забыв заранее оповестить о своих планах коменданта Тауэра, чтобы король успел послать своих ближайших советников на траурную церемонию. Бог ты мой, да весь Лондон знает, что вчера здесь были Глостер, Гастингс и Риверс. Думаете, я такой же слабоумный, как бедняга Ланкастер?
— Я повторяю лишь то, что слышал, — холодно возразил Перси. — И на вашем месте, Филипп, я бы не стал так горячиться. Теперь, когда герцог Глостер в такой силе, вы высоко взлетели; смотрите, могут найтись завистники. — Перси остановился, стараясь твердо выдержать взгляд Филиппа, но в конце концов все же отвел глаза. — Вы что, собираетесь переделать мир? Не видели, как другие кончают? Он оставался жив, пока во Франции жил его сын и наследник. Теперь принц умер, и случилось то, что должно было случиться, — за днем всегда следует ночь. Не хотите же вы сказать, что это для вас неожиданность?
— Неожиданность?! — яростно повторил Филипп. — Неожиданность то, что в этом принимал участие Глостер.
— Да верите ли вы в это сами, Филипп? — проговорил Перси, пожимая плечами. — Как он мог остаться в стороне? Вчера в Вестминстере король собрал совет, на котором присутствовал и герцог Глостер. Что бы там ни было решено, именно в его обязанности входит довести королевский приказ до коменданта Тауэра. Откажись он, всегда найдется другой. Стало быть, прощай, Ланкастер. — Помолчав немного, Перси продолжал уже другим тоном: — Бросьте, Филипп, все должно идти своим чередом. И стоит ли так убиваться из-за Глостера и его совести? Вы же ему не…
Но Филипп уже удалился. Было слышно, как шаги его замирают в конце перехода. Фрэнсис было тронулся за ним, но Перси взял его за локоть:
— Погодите. Пусть немного побудет один, сейчас с ним нет никакого смысла разговаривать. — Прищурившись, он посмотрел на молодого человека. — Ну так как, мой юный Фрэнсис? Вид у вас весьма задумчивый. Вы тоже возмущены поведением Йорков?
— Нет, почему же? — холодно отозвался Фрэнсис. — Это не мое дело. Кто я такой, чтобы указывать королю, как ему поступать.
— Весьма разумно. — Перси обежал глазами галерею. — Ладно, мне надо идти. Там, внизу, ищут Глостера, к нему прибыл гонец из Вестминстера. Кто-то из свиты Гастингса сказал, что герцог здесь. Но этот дурак, видно, спит на ходу. Идете?
Кинув вниз последний взгляд, Фрэнсис последовал за Перси. В часовне происходило какое-то движение. Открылась дверь, и на пороге показалось несколько солдат. Начальник прошептал что-то на ухо одному из священников, и тут же солдаты выступили вперед, окружив гроб. Четверо подняли его на руки, за гробом последовали священники.
Как только закончилось отпевание, в дальнем конце галереи, где тень была особенно густой, что-то неожиданно сверкнуло. Полускрытый в сводчатом проходе, Ричард прислонился к колонне, сложив на груди руки, и луч солнца на секунду ярко преломился в кольцах его большой цепи. Глубоко погруженный в свои мысли, он не слышал, что, помимо надгробной молитвы, здесь звучали и другие слова, а потому не заметил и того, что они стихли. Ричард стоял неподвижно и не отрывал взгляда от часовни. При пламени свечей изразцовая мозаика пола казалась почти такой же красочной, как и роскошные гобелены, украшавшие стены галереи. Ничто не изменилось с тех пор, как он провел здесь ритуальную ночь в ожидании посвящения в рыцари. Все та же позолоченная скамья — здесь возносят молитву монархи; все те же яркие многоцветные витражи, от которых ему так трудно было отвести взгляд, когда, стоя на коленях и сохраняя торжественный вид, он повторял про себя ночью рыцарскую клятву:
— Ты будешь превыше всего чтить Бога. Ты будешь крепок в вере в Христа. Ты будешь любить короля, своего сюзерена{89}…
Все это было ровно полжизни назад. Эдуард только несколько месяцев как короновался. Имя Уорвика гремело по всей Европе, он считался мечом и щитом Йорков. А Генри Ланкастер влачил где-то на севере жалкое существование изгнанника — невинный символ проигранного дела, ущербная луна, отраженный свет ослепительного солнца Йорков.
Все опустело, пение замерло вдали. Лишь зеленый огонек изумруда упрямо горел на руке лорда-констебля. Какими туманными тропами, через какие чащи сомнений и колебаний прошел он свой путь?
— Милорд… — откуда-то сзади неслышно подошел оруженосец.
— Да, в чем дело?
— Посыльный из Вестминстера. Говорит, что очень срочно.
— Иду.
Он повернулся, и на плечо ему упал яркий свет свечи — на алом бархатном рукаве четко обозначился вышитый золотом девиз: «Zoyanti me lie». Герцог поспешно вышел из галереи.
Поздно вечером при свете факелов тело Генри Ланкастера пронесли через весь Лондон в собор Святого Павла{90}. Его положили в королевскую усыпальницу, вокруг гроба горели свечи, в собор нескончаемым потоком текли люди. Они входили, смотрели, выходили и тихо перешептывались.
Король Эдуард допоздна пировал в Вестминстере, но брата его на том пиру не было. Один из верных Ланкастерам офицеров, по имени Фоконберг, задержанный при попытке артиллерийского обстрела города, бежал в Сэндвич, где его ждал корабль, и уже к ночи герцог Глостер, спешно собрав отряд лучников, бросился в погоню.
Глава 10
В комнате воцарилась тяжелая тишина, которая обычно сопровождает чувство полного разочарования. Гробовое молчание присутствующих последовало как безмолвный протест против не произнесенного вслух приказа. Окна не были зашторены, и в комнате словно отражалась бездонная голубизна неба. Здесь были двое — тот, что помоложе, выглянул в окно, повернувшись в профиль к собеседнику, лениво развалившемуся в кресле у стола.
— Стало быть, ты сделал все, что мог? — Эдуард вздохнул и посмотрел на брата. Тот плотно сжал губы.
— Да. Но ты же знаешь Джорджа. С ним всегда непросто, а герцогиня Уорвик была богатой женщиной. По своей воле он от Анны Невил не откажется. — Вновь возникло непроизнесенное требование, и вновь оно упало в пустоту.
