Мы укладываем совершенно обессиленного Жана на циновке, завертываем его в пуховое одеяло. Мы понятия не имеем, чем он болен, и не в состоянии его лечить.
Из священного леса, задыхаясь, приходит старый Зэзэ. Он осматривает Жана, очень нежно ощупывает его и после короткого разговора с Вуане исчезает. Через несколько минут он возвращается, со строгим лицом закрывает дверь и вынимает из складок своего бубу продолговатый хлопчатобумажный мешочек. Не без труда он извлекает оттуда сосуд из обожженной глины, покрытый запекшейся кровью и мелкими ракушками, откупоривает его, погружает в него палочку и слизывает беловатую клейкую жидкость, распространяющую тошнотворный запах. Он хочет этим показать, что бояться нечего.
Мы трясем Жана.
— Старый Зэзэ даст тебе сейчас лекарство, — объявляет Вуане.
Жан еле слышно спрашивает мое мнение:
— Ты бы это выпил?
— Я думаю, что больше ничего не остается. Как знать…
Мы поддерживаем его, чтобы он мог принять питье. Он открывает рот, проглатывает и делает страшную гримасу.
— Мерзко, — шепчет он. — Если я не подохну от этого…
Болезненные схватки, утихнув на короткое время, возобновляются с новой силой, и Жан слабеет с каждой минутой. Топи и я решаем отнести его в гамаке к дороге, а там устроить на грузовик, идущий в ближайший поселок, где есть европейцы.
Но когда Жан видит, что за ним пришли восемь носильщиков, он отказывается двигаться и старается собрать всю свою волю, чтобы превозмочь боль. Ему удается лишь усилить ее. Я помогаю ему подняться.
— Может быть, это всего лишь амебная дизентерия, Жан, но тебе надо уехать. Ты вернешься, когда станет лучше.
За ночь Жан стал неузнаваем. Наконец он уступает.
* * *
Люди по четверо сменяют друг друга. В нескольких метрах от меня, между голыми, блестящими торсами носильщиков, покачивается гамак. На очень крутых спусках или подъемах люди скользят в липкой глине, и временами голова Жана оказывается ниже ног. Я вижу бледное лицо, заостренный нос, бескровные губы Жана. Для него этот переход должен быть пыткой.
Когда мы проходим через деревни, люди молча, сочувственно, как жители Тувелеу, глядят нам вслед.
Мне часто кажется, что Жан потерял сознание. Я подбегаю и трясу его, но каждый раз он слабым голосом успокаивает меня:
— Нет, пока ничего, я продержусь.
В Бофосу мы, как всегда, останавливаемся в маленькой хижине напротив «У Барэ». Мы с Жаном уже в третьей экспедиции и до сих пор ни разу не разлучались. Мы ждем два-три часа. Нам не о чем особо разговаривать. Я связываю в узелок его вещи.
Приходит грузовик с белым водителем. Я втаскиваю Жана в кабину. Бледный, с откинутой назад головой, он сползает с сиденья. Он шепчет, что еще вернется снова, но я приказываю ему ехать без задержек во Францию.
Я смотрю, как грузовик удаляется, и не знаю, что будет с Жаном.
…Но у меня нет времени задерживаться — у нас, возможно, еще есть шанс завершить работу, и в Тувелеу меня ждет Тони.
12
Я возвращаюсь одни — носильщики ушли сразу после того, как доставили Жана. Вконец измотанный, иду я, словно лунатик, через деревни, болота, лес, саванну. Отупел до того, что даже не чувствую усталости. В голове вертится одна и та же фраза: «Нужно заснять большую татуировку». Эта мысль привязалась ко мне, будто это вопрос жизни или смерти. Ночь застает меня в небольшой саванне за Серису, но мне ни на минуту не приходит в голову, что я могу заблудиться.
Мой приход в Тувелеу никого не удивляет. Деревня словно оцепенела. Сквозь открытые двери хижин поблескивают огни.
Тонн ест с задумчивым видом, Вуане и Зэзэ молча сидят рядом. При моем появлении все трое поднимают голову. Они не ожидали меня сегодня.
— Как Жан?
— Надеюсь, что выдержит… Когда я усадил его в грузовик, был все так же плох.
В нескольких словах я рассказываю о пашем путешествии.
Тони в мое отсутствие заснял виды деревни, записал новые для нас песни женщин. Я сообщил ему о своем решении пойти на все, лишь бы присутствовать на церемонии в Согуру. Он тотчас соглашается. Зэзэ, который долго слушал нас, не понимая, прерывает свое молчание:
— Я обещал, что вы будете в Согуру, и я вас провожу. Я пойду впереди, чтобы прогнать дурные гри-гри, которые они положат на вашем пути.
— Ты думаешь, они предупредят нас о дне праздника?
— Так должно быть. Гелемлаи уже получили подарки. Они должны сообщить о сроке всем тома. Мы, прикрывшись банановыми листьями, отправимся со всеми мужчинами, чтобы прибыть к татуировке.
Голоса обоих знахарей, вторя друг другу, звучат глухо, бесцветно. Они хотят сдержать слово, вот и все.
На следующий день, измученные бездействием, мы решаем «снимать, лишь бы снимать» и просим Вуане проводить нас к пещере около Доэзиа, в которой собираются духи предков. Он уже давно рассказывал нам об этом священном месте, но до сих пор отказывался вести нас туда. Сегодня он без колебаний соглашается, с одним условием: никто не должен об этом знать.
Немного не доходя Доэзиа, мы сворачиваем с тропы и углубляемся в чащу. Вуане прокладывает путь, быстро вращая куп-купом. Под проливным дождем с аппаратами за спиной мы боремся с кустами и стелющимися лианами, карабкаемся на покрытые колючками ветки, чтобы не сорваться в болото, и на время забываем обо всем.
Густая чаща сменяется подлеском, кроны деревьев смыкаются в вышине густым сводом. Огромные, поросшие мхом стволы взметаются вокруг; ковер перегноя скрадывает все звуки. Сквозь зеленую полумглу мы различаем в конце просеки гладкую стену черного утеса с большой треугольной впадиной.
— Это здесь, — говорит Вуане.
Входим в пещеру. Глубокий полукруглый зал, разделенный пополам огромным обрушившимся со свода камнем. В почти полной темноте я различаю на больших плоских плитах, измазанных кровью, груды гинзэ и посуды.
— В день каждого большого праздника здесь убивают быка, и каждый новый кантональный вождь должен прийти сюда, чтобы почтить предков, — объясняет Вуане.
Мы ищем на стенах следы росписи. Ее нет: голая, темная, мрачная пещера.
Затем Вуане ведет нас к пещере, в которой обитает дух Вэвэго — предка Зэзэ, а оттуда к месту, где приносятся жертвы предкам Ковобакоро. Он нарушил законы предков и привел нас к месту, где собираются все духи. Я вижу отвесные камни могил, лиловые от разжеванных орехов кола, плиты, покрытые кровью жертв, и впервые со всей отчетливостью понимаю, насколько тома привязаны к культу предков, под эгидой которых совершаются все важнейшие акты их жизни.
