«О, братец! Стало быть, ты еще раздумываешь!» Внимательно смотрю в обычно веселое, приветливое, а теперь замкнутое, настороженное лицо сына. Другим, видно, приходит та же мысль, потому что наступает неловкое молчание, словно каждый остерегается лишним словом вызвать Сашу на поспешный ответ. Так и не справившись с собой, в слезах уходит Сусанна, вскоре – Саша.
– Сегодня я устраиваю прощальный вечер, приходите. – Это же и мне. Не сказано где и когда, остается гадать, по какому поводу, отъезда или посадки. Мы не спрашиваем, он не уточняет, с тем и расстаемся.
Томительно течет время… Иду к Смолянским.
– Ну как, едет? – повисают на мне три женщины.
– Не знаю.
– А ваше мнение?
– Не хочу его высказывать, оно до него дойдет и может обернуться давлением, пусть решает сам. Думаю, он хочет посоветоваться с друзьями. Вы пойдете, Ира? Скажите ему, пусть позвонит о своем намерении, мы все в напряжении.
Возвращаюсь к Спартакам, и в разговоре постепенно выясняется план товарища Белова, простой, как все гениальное.
От Александра нужно избавиться, он стал наконец невыносим. Ему мало, что книгу написал, переправил ее за границу. Мало, что она сыграла роль в решении Международного конгресса психиатров осудить применение психиатрии в политических целях. Он все активнее вмешивается в налаженную систему заключения инакомыслящих в психлечебницы, разъезжает по стране, просит, угрожает, шумит, и, несмотря на арест Феликса Сереброва, комиссия действует. Убрать его, и конец его бурной деятельности! Да, но как убрать? Посадить – поднимется страшный шум. Уже и так нет спокойной жизни с Орловым, Гинзбургом, Руденко, Тихим. Несколько человек, и такой гвалт, а со Щаранским прямо-таки в лужу сели… Нет, сажать нельзя. Выслать? Уже предлагали уехать, отказался: сажайте, говорит. Ненормальный, только псих не соглашается уехать из этой страны. Не посадить ли его в дурдом? Невозможно, член комиссии по психиатрии, слишком похоже на отместку, хлопот не оберешься. Так мы, дорогой, возьмем тебя с тыла. Не поедешь – посадим брата, отца, близких, в отличие от нас совесть-то у тебя есть, как ты на это посмотришь? Ай да Белов! Нашел-таки сильный ход, ай да поганец. Это ведь шантаж, верное, испытанное средство. Я уточняю: заложничество!
Честим на все корки КГБ. Ясно, первым пострадает Кирилл. Ему припишут 218-ю статью за хранение оружия. Неважно, что это пистолет для подводной охоты и он отказался признать его своим, неважно, что было покушение на его жизнь, несущественно, что ему подбросили в пиджак два патрона – материала хватает. Мальва Ланда и Серебров пострадали за меньшее. Саша, конечно, понимает, что такое для Кирилла пять лет лагерей, а не поймет, мы, ГБ, доведем до его ума посредством Кирилловой шкуры. Уедешь, дорогой, деваться некуда!
Устрашенные нарисованной картиной, приходим в возбуждение, словно Кирилла через пять минут начнут резать. Что же Саша молчит, мотает нам нервы, вызвать его, пусть наконец выскажет. Звоню на «Щербаковскую», к Диме Леонтьеву, Саша обещает приехать. Спартак берется произнести речь и уходит сосредоточиться в соседнюю комнату. А вот и Саша!
– Мы хотим с тобой поговорить, – внушительно начинает Спартак.
– О чем?
Спартак взметает короткие густые брови, отчего его глаза круглеют.
– Конечно, об отъезде, о чем же еще!
– Удобно ли здесь? – Саша обводит пальцем потолок, что означает: нас прослушивают.
– А где же еще, когда всюду за тобой прихвостни!
Усаживаемся на полу и выслушиваем Спартака.
– Мы, – говорит он, – твои друзья и желаем тебе самого лучшего, ты это знаешь. Мы с уважением, даже с восхищением следим за твоей, засранца, деятельностью. Не раз и не два выручали тебя, а секли, мать-перемать, всегда за дело, чтобы не заносился. – Голос его крепчает, в бархате появляются стальные нотки. – Мы любим и Кирилла, твоего недоношенного брата, и этого мужественного старпера, твоего отца, взрастившего таких соколов, и жену его Лидочку, – чмок ее в руку. – У тебя трезвый ум, – подносит палец к виску, – и доброе сердце, – опускает руку к желудку, – ты понимаешь, что е-дин-ствен-ный выход для вас – это уехать, иначе беда, иначе Кириллу хана, он в лагере загнется, а нет, так получит финку в бок в порядке последнего тебе предупреждения. Так скажи свое благородное слово, и мы, мать-перемать, подбросим тебя до потолка и станем страшно пить.
Все головы повернуты к Саше, дюжина глаз вперилась в его лицо. Оно немного расстроено, когда он тихо произносит:
– В этой ситуации, Спартак Николаевич, навязанной нам КГБ, каждый должен решать за себя. Я остаюсь.
– Позволь, позволь, как это «каждый за себя», когда вы все связаны?
– Но решает каждый за себя.
– Что ты хреновину (сказано сильнее) порешь? – в голосе Спартака ни ворсинки бархата, он колюч. – Сказано: всем вместе; одному в лес, другим по дрова не получится. Либо всем ехать, либо тебе с братом садиться.
– Я готов, – твердо заявляет Саша.
– А Кирилл? – спрашиваю я.
– Это его дело.
– Как же его? – срывается с голоса Люда (дочь Спартака. – А.П.). – Как же его, когда хочет он, не хочет, а садиться придется, если ты откажешься ехать?!
– Мы еще давно решили втроем идти до конца, так ведь, папа?
Вспоминаю. Верно, решили, но…
– Кто же мог предвидеть такое положение? Мы его не предусмотрели, не предполагали возможность заложничества.
– Значит, ошиблись и надо платить за ошибку. Или теперь трусим? За трусость тоже приходится расплачиваться.
Я растерян. В самом деле, внушал мальчикам и себе стойкость, а как дошло до опасной черты, пасую.
– В этом есть логика, – нерешительно замечаю, – но логика…
Выражаюсь туманно, и вряд ли он, да и другие меня понимают, мне трудно дается то, что хочу высказать. Что на логику следует опираться с оглядкой, она оформляет наши желания, порой неосознанные, охотно подбирает аргументы, столь же несокрушимые, как и противоположные. Как обычно, я ненаходчив, говорю неубедительно.
– Какого хрена (сказано сильнее) тут логика! – свирепеет Спартак. – Посылает брата на смерть и толкует про логику!
Лида порывается что-то сказать, но из деликатности не может нас прервать. Тихий голос ее тонет в перепалке, и она только берет за руки то одного, то другого.
– Тише, – орет Павлик (сын Спартака. – А.П.), – Лидия Алексеевна скажет!
Умолкаем.
– Ты вот, Саша, говоришь, что решили идти до конца, – Саша подтверждает кивком головы. – Но скажи, – продолжает она, – выясняли вы, что каждый считает своим концом?
– Ве-е-ерно! – восторженно кричит Павлик. – Вот вам и логика!
– Для тебя, возможно, концом представляется расстрел, для Кирилла – семь лет политического лагеря, для отца – еще что-нибудь. Если уж ты такой логик, то почему не уточнил заранее понятие конца?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
