Фрёкен из тира захлопнула дверь, а Расмус оказался беспомощным в руках своего мучителя, который немилосердно гнал и толкал, тащил и тянул его к зеленому фургону, фургону среди кустов сирени.
— Вот так, а сейшас мы немного побеседуем, — сказал Альфредо, последним ожесточенным пинком швырнув его в фургон.
Там уже сидел смертельно бледный Понтус. Увидев Расмуса, он попытался вскочить с нар, где держал его Эрнст, и возбужденно закричал:
— Расмус, смотри, что они делают с твоей собакой!
В фургоне сидела и Берта, закутавшая бедного Глупыша в одеяло и так крепко державшая его мордочку, что он не мог лаять, а лишь тихо и жалобно пищал.
— Оставь моего песика в покое! — дико закричал обезумевший от ужаса Расмус.
Он ринулся на Берту, но пощечина Альфредо отбросила его назад, прямо в объятия Понтуса.
— Если вы не замолшите, то скоро двумя маленькими детьми будет меньше на этом свете, — сказал Альфредо, тяжело опускаясь на нары прямо против них.
— Что я говорила, Альфредо, — стонала Берта. — Разве я не говорила, что мальчишки вас видели? Боже помилуй, какая беда, что нам теперь делать?
— Для начала ты замолчишь, — понизив голос, сказал Эрнст. — Этим займусь я.
Куда девалось уютное настроение в фургоне? И мирная чашка кофе? Их как не бывало… Остались лишь ярость и страх, так что дело принимало рискованный оборот. Словно испуганные злобные крысы, попавшие в ловушку, Альфредо, и Эрнст, и Берта с ненавистью смотрели на этих двух шалопаев, которые свели на нет самую великолепную кражу в их воровской жизни.
— Отпусти Глупыша! — заорал Расмус. — Иначе не знаю, что я сделаю!
Эрнст презрительно улыбнулся. Он был испуган, но еще более — дерзок и ожесточен, и теперь все это мерцало в его глазах. Он наклонился к Расмусу так близко, что на мальчика пахнуло запахом недавно выпитого Эрнстом кофе.
— Послушай-ка, — сказал он, — это твоя дворняга? Глупыш, что ли, псину зовут?
— Да! — вызывающе ответил Расмус. — Отпусти Глупыша, говорю!
Эрнст снова улыбнулся своей мимолетной злой улыбкой:
— Глупыш… Ты его, верно, любишь?
Расмус пренебрежительно посмотрел на него:
— Тебя это не касается, отпусти его, я сказал!
Эрнст немного посидел молча и подумал. Он нервно кусал ногти, а его беспокойные глаза блуждали. Он смотрел на мальчиков, сидевших на нарах тесно прижавшись друг к другу, на Берту, державшую Глупыша, и на Альфредо, который, задыхаясь после страшной погони, вытирал пот со лба.
— Эй, ты, парень, — сказал он Расмусу, — у меня есть предложение… Ясное дело, вы можете пойти в полицию и накапать на нас…
— Представь себе, мы это можем… И запиши себе, что мы так и сделаем!
Это была чудесная мысль. Собравшись с духом, Понтус сказал:
— Представь себе, мы это сделаем. У него — собственный полицейский в доме, — сказал он, показан на Расмуса.
— Да, мой папаша — полицейский! — подтвердил Расмус. — Вот так-то!
О, как чудесно будет напустить папу на эту троицу!
В глазах Альфредо появилось нечто похожее на со чувствие.
— Бедный ребенок, — сказал он, — не повезло тебе, прямо до слез! Но даже если отец у тебя — полицейская ищейка, то из тебя, верно, все-таки мог бы выйти шеловек… По крайней мере когда-нибудь!
Эрнст снова повернулся к Расмусу:
— Эй, ты, послушай!.. Я убью твою псину, ты как — против?
Расмус заплакал так бурно, что не мог остановиться. У него перехватило горло, когда он услышал, что говорит этот бандит, и слезы потоком хлынули у него из глаз.
— Если ты это сделаешь… — сказал он, но продолжить не смог, а лишь тихо и горько всхлипывал. Глаза у Понтуса тоже были на мокром месте, и он сочувственно положил руку на плечо Расмуса.
— Да, если ты все-таки собираешься пойти в полицию и накапать, то я с тем же успехом сперва кокну пса, — сказал Эрнст. — Понимаешь, я все равно залечу на несколько лет в тюрягу, и все только потому, что вы являетесь сюда и суете нос не в свое дело. И вы мне за это заплатите.
Альфредо злобно кивнул:
— Хотелось бы пришить и мальшишек! Вот было бы здорово!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Послушайте, что я предлагаю, — сказал Эрнст, ткнув ногой в мешок с серебром, лежавший на полу. — Меняем Глупыша на эти мелкие серебряные вещички?
Расмус вопросительно взглянул на него своими красными заплаканными глазами.
— Понимаете, другим людям тоже жить надо, — продолжал Эрнст. — И какое вам, собственно говоря, дело, если старый барон расстанется с несколькими из своих блестящих цацек? Не умрет же он с голоду без них? Сечешь, о чем я?
Расмус покачал головой.
— Котелок у тебя не шибко варит, — сказал Эрнст. — Понимаешь, что я говорю? Если вы на нас капнете, я, не сходя с места, кокну твоего пса, и плевать мне на то, что будет потом; но если вы обещаете держать язык за зубами, то получишь псину обратно, понял?
Расмус снова заплакал. Он слышал, как пищит Глупыш, а он, Расмус, бессилен что-либо сделать.
— Замешательная идея, — сказал Альфредо, — совершенно замешательная… Если вы капнете, мы убьем эту шваль, а если не капнете, мы не убьем эту шваль, замешательно!
— Ну как? — спросил Эрнст.
Расмус всхлипнул. Гнусно было идти на такую позорную сделку, но Глупыш пищал в смертельном страхе, а он, Расмус, так горячо его любил! Он вопросительно взглянул на Понтуса, и Понтус кивнул; он так же считал, что собака куда ценнее, чем серебро барона фон Ренкена.
— Да, отпусти Глупыша, — пробормотал Расмус.
Альфредо энергично склонился к нему:
— А вы обещаете? Обещаете молшать в тряпошку, што бы ни слушилось?
Расмус молча кивнул, но Альфредо был недоверчив. Он предупреждающе поднял пухлый указательный палец:
— Обещайте! И пожалуйста, держите свое слово. Помните, шестность превыше всего! Так всегда говорила моя мамошка.
Расмус его не слушал. Он обратился к Берте:
— Отпусти Глупыша!
— Минуточку, — сказал Эрнст. — Тебе понятно, что ты не получишь собаку раньше завтрашнего вечера?
Расмус не спускал с него глаз, лишившись дара речи от такого коварства и злобы.
— Нам раньше отсюда не выбраться, — добавил Эрнст, — по причинам, которые тебя не касаются. А пока мы не смоемся, собаку тебе не видать!
— Но мы ведь обещали не доносить на вас, — с горечью сказал Расмус.
Эрнст подошел к нему так близко, что на Расмуса снова пахнуло запахом выпитого Эрнстом кофе. И Эрнст угрожающе произнес:
— Рисковать я не собираюсь. Я запру псину где-нибудь, где никто ее не найдет и не услышит. А если вы все же накапаете и мы залетим в тюрягу, прощай пес, он останется там, покуда не сдохнет с голоду.
Альфредо согласно кивнул:
— Именно так! Ни еды… ни воды… Он всего-навсего сдохнет!
Расмус снова заплакал. Своего платка у него не было, и он в отчаянии прогнусавил:
— Если вы хоть пальцем тронете Глупыша, то… то…
Эрнст прервал его:
— Ты ведь слышал: завтра вечером! Если сдержите слово, с псиной ничего не случится. А сейчас выметайтесь отсюда, чтоб я вас не видел.
Он твердой рукой погнал их к двери.
— До свидания, Глупыш, — всхлипнул Расмус, — до свидания…
— Но вообще-то, — сказал Эрнст, когда они уже выходили за дверь, — возвращайтесь сюда после полудня, чтоб я знал: вы держитесь… Понятно?
— Убирайтесь к черту! — прогнусавил Расмус.
И вот они возвращались домой, мстители в синих джинсах и кедах. Тихонько пробирались они среди кустов сирени, такие усталые, такие грязные, и всклокоченные, и избитые, что если бы кто-нибудь их увидел, то заплакал бы. «Корпус Спасения Жертв Любви» отступал в жалком состоянии: половина корпуса так горько рыдала, что другая половина не знала, как и быть. Неуклюже положив руку на плечо Расмуса, Понтус в утешение сказал:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Ну же, Расмус, не плачь! Ведь завтра вечером тебе вернут Глупыша!
Но Расмус не хотел никаких утешений.
— Да, завтра вечером! Но представь себе, что до этого… Бедный Глупыш!
Понтусу тоже было страшно представить себе Глупыша взаперти, и так долго, одного.
