народных сказок руководствуются здесь одним интересом. Мы все находимся на грани какого-то планетарного асона, толерантные детские книжки, которые читают в романе Горалик, явно не помогут. И вот в этих условиях в своих новых стихах Горалик нарочно нажимает на невыносимость «нормального» в ненормальных обстоятельствах.Глядь – а мы тут лежим такиебеленькие, мягенькие, тупенькие,кучкой сонненькие, пачкой никакие.<…>А мы приняли тихого, взяли тачкуи отправились, котики, хоронить собачку…
В прошлом сборнике «Так это был гудочек» есть практически нестерпимое стихотворение «Наша Аня все кричит через свой стафилококк…», где фольклорное заклинание «У кошки боли, у собаки боли» превращается в реальные мучения этих животных. В новом сборнике Горалик добавляет сюда уменьшительно-ласкательные суффиксы, чтобы стало совсем страшно. «Все-то мы, котики, понимали», – сообщает стихотворение, отказываясь даже от обычного для Горалик заговаривания смерти. Собственно, «Всенощная зверь» – отважная хроника того, как отчаяние побеждает. Эта книга отлично передает то ощущение, когда былые союзники – не только одноразовые кошки и собаки, но и вечное, разливанное море звука – перестают тебе помогать. Они бы, может, и рады, и даже заглавная Всенощная зверь, подобно тем самым кошке и собаке, кобзонисто пропевает: «Я прошу: хоть ненадолго, / боль его, перейди на меня». Но ее антагонист Фома этой помощи не желает: он готовится разъять ее, как труп, проанализировать ее с помощью неверия. «Но наука доказала, / Что души не существует», – как писал в известном анималистическом стихотворении Николай Олейников.
Автору остается констатировать, что это-то неверие и есть настоящая всенощная зверь, и мало надежды на то, что у нее есть заутренняя сторона. По слову Михаила Шишкина, всех ожидает одна ночь: «Нас ждет победа над запущенным, / оно должно быть остановлено. / А, вот уже и остановлено». Двусмысленность слова «запущенный» («как все запущено» vs. «запустить сердце») – шутка совсем не веселая.
Этот каламбур – возможный ключ к пониманию «Всенощной звери». В этой книге Горалик сводит контексты, сближает далековатые вещи – и показывает, что на самом деле они не так уж друг от друга далеки. Хармсовское «Из дома вышел человек» логично монтируется с ходасевичевским «Счастлив, кто падает вниз головой». В лучшем стихотворении сборника слова американского гимна – «Oh, say! can you see / By the dawn’s early light…» – превращаются в торжественную песню новогодних елок, которые рубят к празднику. В подтексте здесь сталинская поговорка «Лес рубят – щепки летят»: новогодний гламур объединяется со знанием о современных репрессиях, которые творятся по всему миру. О вещах, которые мы проматываем и забываем за диалогом у новогодней елки. Это умение не видеть – одна из характеристик царства всенощной звери. Ему посвящено одно из самых коротких и сильных стихотворений в книге:
Все исходящие изошлибелым, бескровным, бессеменным;жалкую судорогу писцажадно вылизал клякс-папир.Кажется, виден кусочек «сп»,кусочек «а» и кусочек «те»;видимо, сказано: «Боже мой!Что за черника в этом году».
Алексей Сальников. Кот, лошадь, трамвай, медведь. М.: LiveBook, 2019
Горький
Известность Сальникова-прозаика многократно превзошла известность Сальникова-поэта. В рецензиях на «Петровых в гриппе» о его поэзии говорилось как о бэкграунде, а нечитаными стихами объясняли достоинства прозы. Роман «Опосредованно», посвященный собственно поэзии и содержащий собственно стихи, мог бы немного исправить ситуацию. И тут за дело взялось издательство LiveBook, выпустившее избранные стихотворения Сальникова приличным тиражом – 1500 экземпляров.
К составлению сборника отнеслись придирчиво: в этой тонкой книжке добрая треть страниц пустая (иногда пустые страницы заняты рисунками Юлии Маноцковой). Поэтическую работу за 15 лет представляет 51 стихотворение – может, тут есть какой-то цифровой палиндром. Но о том, какой Сальников поэт, эти стихи позволяют составить внятное представление. И давайте скажем сразу: поэт хороший.
Во-первых, потому, что ему отлично удается удерживать читательское внимание. Стихи Сальникова сами задают скорость чтения – и лексическими, и ритмическими средствами. У Сальникова есть время на то, чтобы описывать мелочи. Здесь постоянно медленно идет снег – и заставляет на себя смотреть. Эти стихи не очень сложны, но умеют навязать медленное чтение: «Прохожий в более тяжелых ботинках, чем смог надеть, / Приседает на светофоре, чтоб завязать шнурок, / Медленно озирается, как медведь…» Наблюдательность прозаика плюс воображение поэта хорошо работают в паре. Вооружившись таким сочетанием, можно отважиться на риск – убрать в тексте пробелы или впасть в тавтологию:
Заходящего солнца долгие коридорыТак удачно лежат на этой кривой земле,Что все происходящее похоже на строительные леса католического собораБольше, чем сами строительные леса католического собораПохожи на строительные леса католического собора.
Этот «такой удачный» синтез прозаического и поэтического позволяет Сальникову играть в стихах с литературщиной – то с классической прозой в диапазоне от Льва Толстого до Веры Пановой, то с детскими страшилками.
И здесь – «во-вторых». Сальниковская игра – зверино серьезна, но в то же время не пафосна. Кот, лошадь, трамвай, медведь и другие тотемные животные не дадут соврать; неожиданное, совершенно разнузданное сравнение – «Разум, как ротвейлер – сплошной провал в темноту» – озадачило бы матерого сочинителя барочных кончетти. Во многих текстах Сальников выступает в почтенном и, видимо, жизненно для себя важном жанре «определение поэзии»: «Стихосложение – это как темнотой умывать лицо», «Лирика, мой нечитающий, это / То, что два раздолбая меж пятен фонарного света / Ощущают, но ощущают не сами, / А за них математика чувствует…» – или даже так:
Поэзия, говорят, такой невеселый цирк,Или как если бы Тарковский снимал ситком,Допустим, Чендлер вспоминает родителей, и, кувырк,В эпизод вставляют «Зеркало» целиком.
Цирк невеселый, но это очень смешно. Так же, как в другом месте: «…погода ландшафт продолжает упоминать, / Так же упорно и уныло, как Соломон Волков – Баланчина». Где Соломон Волков, там и Бродский. У Сальникова хватает формально «бродских» стихотворений, с длинными строками и анжамбеманами [переносами фраз из строки в строку]. Не станем отрицать зависимость от влиятельной – любимое слово Бродского – просодии. Но пафос, который Бродский часто на себя напускал (прекрасно умея, впрочем, его гасить), Сальникову чужд. Об этом он говорит прямо. Он ловит себя на том, что, «словно какой-нибудь Бродский, свысока обозревает места», и вспоминает строку «Из забывших меня можно составить город»:
Меня удивляет, как Бродского не порвало от собственного пафоса, когда он придумал эти слова. <…>Господи, да из тех, кого я сам забыл, можно составлять области, автономные округа.
Так что город, по которому идет Сальников, состоит не из забывших и забытых, а из стройматериалов в движении:
И ты такой идешь, идешь, хоп-хоп, и вдругВыходишь в такое место среди снегопада,Где вместо снега обильно валятся буквы…
Вот книга Сальникова и есть такое место. Стихи человека, который нашел свое место среди снегопада и, остановившись ненадолго посреди этого места, всматривается в него и произносит свое негромкое сообщение.
