глядят со стенки:где же все-таки птичка?
Во-вторых, у этой книги есть некая обобщающая функция. Можно ли сделать какие-то выводы о литературных стратегиях этих поэтов – стратегиях не сознательных, но ставших ясными постфактум (постмортем)? Кажется, не предвиденная составителями суть антологии в том, что она показывает, насколько позднесоветская эпоха была равнодушно-безжалостна ко всем – выбирал ли человек тихое копирование «среднего советского стиля» или, вдохновляясь Маяковским как одним из немногих разрешенных авангардистов, стремился продолжать его линию, в том числе установку на громкость, гласность (в книге, например, есть два стихотворения автора «Человеческого манифеста» Юрия Галанскова: «Уйдем, / и надо полагать – / идем кого-то низвергать»). Впрочем, лучшим стихам этой книги свойственна нота горького скепсиса: пожалуй, чище всего в советской неподцензурной поэзии ее выразил поэт, миновавший условный 40-летний рубеж, – Сергей Чудаков.
При некоторой тенденциозности составления (сложно, в самом деле, не поместить в подборку безвременно погибшего поэта стихи, как бы предсказывающие его смерть) эта антология уточняет представление о поэтических 1960‐х и 1970‐х. Благодаря эссе и филологическим работам Михаила Айзенберга, Владислава Кулакова, Олега Юрьева, Данилы Давыдова мы знаем: 1960‐е были временем, когда распалось кажущееся единство русской поэзии, сохранявшееся с Серебряного века, а 1970‐е – временем, когда в общественном вакууме выживали результаты этого распада, острова разных поэтик. Во вполне определенном, политическом смысле почти все стóящие поэты 1970‐х оказались маргиналами. Но и в этой маргинальной области, как выясняется, была своя обочина, за которую относило совсем уж одиночек. Бывшие раньше строчками примечаний, эпизодами малоизвестных мемуаров, теперь они снова получают право голоса – и за это составителям антологий «Уйти. Остаться. Жить» можно сказать спасибо.
Ирина Котова. Анатомический театр. Харьков: kntxt, 2019
Горький
Эта книга целиком о насилии. О его системности, о взаимосвязи его проявлений: от бытового кошмара (муж избивает жену, буквально снимает с нее скальп, но наутро жена забирает заявление из полиции) до военного – преступлений, понимаемых как героизм, патриотического милитаризма, подвалов, ставших клубами для садистов. В кратком предисловии Елена Фанайлова сравнивает письмо Ирины Котовой с текстами «„молодых разгневанных женщин“ постсоветского феминизма» – по ее мнению, Котова отличается от них тем, что «не отделяет себя от самой материи событий, не выносит авторское в позицию „судейское“». Это, по-моему, не вполне верно: как у «молодых разгневанных женщин», так и у Котовой есть возможность говорить с разных дистанций. Врач по профессии, она переносит в поэзию медицинскую отстраненность, но сквозь нее то и дело прорывается гнев. «так впервые / мне захотелось / убить человека» – о насильнике, который признается героине стихотворения в любви, перед этим рассказав о совершенных им на войне зверствах; здесь тот случай, когда стихи способны вызвать подлинное сопереживание, заставить думать о возможном развитии событий.
anamnesis morbi:всю жизнь делает патроны на заводезамужеммуж алкоголик-параноик не работаеттрезвый – человек хороший ласковыйрезультат семейной жизни —перелом двух реберперелом нижней челюсти слева<…>– телесериалы смотрите? плачете?– нет доктортолько от гордости за нашу родину плачукогда по телевизору наши танки показываютили бомбардировщики нашиили истребители…тогда на меня как будто накатывает<…>медленно вывожу диагнозстрашный диагноз —из ее патронов из ее кожииз ее тонких ломаных ребрышекнасилие сделает памятникгордости
Это очень прямолинейное стихотворение – но в его финале возникает некий пуант, построенный на неудобосочетаемости слов («маленький памятник гордости»), который и решает дело. Перед нами и впрямь не верлибрическая публицистика, а поэтическая диагностика. У Котовой такое часто: «маленькие женские арлекино», «обидная зеленка деменции». Признанный мастер этого приема, который может соблазнительно возвести к осмыслению «бешено спящих зеленых мыслей» Ноама Хомского, – Андрей Сен-Сеньков. Этот блестящий поэт в параллельной жизни тоже врач, и книга Котовой многим ему обязана. Но там, где Сен-Сеньков пригоняет друг к другу несочетаемые слова сугубо ради разительного эстетического эффекта, Котова делает политический жест, подчиняя свой инструментарий главной своей теме. Будь то стихотворение «противогазы мертвых слонов» (о школьной военной подготовке) или притча о погибших экзотических бабочках, которую поэтесса связывает с фейк-ньюс 2014 года про «самолеты / набитые мертвыми пассажирами». Как и Сен-Сеньков, Котова вскрывает дикость вещей, на автомате кажущихся обыденными, – например, связь войны с продолжением рода, которую обеспечивает сфера медицинских услуг:
входит в модуперед отъездом в горячую точкувместо оргии под гармоньоставлять замороженную сперму<…>в этой пробирке спрятано твое кладбище —стадо белых барашков в облакахзамороженные сталактиты и сталагмиты генов памятивначале их разморозятпотом – поместят в тело чужой женщины(такой запах пота тебе не нравился)потом – у них отпадут хвостыони пойдут в школу и секцию баскетболаматери будут обнюхивать их пальцы —ругать за курениеназывать безотцовщиной
Самые жесткие тексты я здесь не цитирую, но можете поверить: чтобы написать такую книгу, нужна недюжинная решимость. Пусть ее почувствуют, а книгу прочитают.
Владимир Гандельсман. Видение: Избранное. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019
Горький
Эта книга – большое избранное; предыдущие выходили девять лет назад в «Русском Гулливере» и четыре года назад во «Времени». То, что Гандельсман – один из лучших современных русских поэтов, было ясно и тогда, но сборники, опубликованные за последние годы (а равно и новые стихи, впервые собранные уже в этой книге), счастливо подтверждают этот факт.
Первое, что поражает в его стихах, лежит на поверхности – это феерическая виртуозность поэтической техники. Гандельсман строит перед собой баррикады и превращает их в лестницы. Самолично выдуманные сложные формы он выдерживает с легкостью, которой не получается даже завидовать – можно только восхищаться; вот, например, стихотворение «Цапля»:
Сама в себя продета,нить с иглой,сухая мысль аскета,щуплый слой,которым воздух бережно проложен,его страниц закладкаклювом вкось, —она как шпиль порядка,или ось,или клинок, что выхвачен из ножени воткнут в пруд, где рыбы,где вокругчешуй златятся нимбы,где испугкруглее и безмолвнее мишении где одна с особымвзглядом вверх,остроугольнолобым,тише всехстоит, едва колеблясь, тише тени.Тогда, на старте медля,та стрела,впиваясь в воздух, в свет ли,два крыларасправив – тяжело, определенно —и с лап роняя капли,над прудомлетит – и в клюве цаплирыбьим ртомразинут мир, зияя изумленно.
О форме у Гандельсмана можно долго говорить, как и о его владении совершенно разной риторикой: он может быть высокопарен и выстраивать сложные синтаксические конструкции, как в «Цапле», а может ограничиваться кратчайшими предложениями-выстрелами: «Документальный фильм. Расстрел. / Вчера смотрел. // Толкают в яму, / допустим, Зяму. // Земля сыра. / В голове дыра. // Теперь стоит раскидистое дерево. / Поселок Зверево». В любом случае его стихи вызывают сильные эмоции, и это важнее формы.
Часто цитируемый и украшающий в том числе нынешнее издание отзыв Иосифа Бродского говорит об «интенсивности душевной энергии» и «любви к любви – самой большой новации в русском стихе, в этом веке запечатленной». При этом Бродский отмечает у Гандельсмана «отсутствие слезы». Возможно, но стихи Гандельсмана воздействуют на читающего их самым непосредственным
