Слова катились, как некстати рассыпанный бисер. Полынов торопливо закивал в ответ, ибо нет ничего более неловкого, чем попытка искреннего человека обойти правду.
— Что я, однако? — спохватился Лесс. Он озадаченно тер лоб. — Не то я говорю, дорогой мой… Тут вот какая история: не ждал я тебя сегодня с утра. И осталось одно срочное дело, из‑за которого мне придется тебя покинуть. До самого вечера. Только до вечера! А уж завтра… Не сердишься?
Он смущенно взглянул на Полынова.
— Интересно, как это я могу сердиться? — в сердцах сказал Полынов. — Я же сам виноват. Побуду один, что за церемонии!
Не рассчитав, он со стуком опустил стакан. Лесс удивленно моргнул. И тотчас же все стерла широкая улыбка.
— Ты прав, — он вскочил. — Все это пустяки, суета сует, и для начала мы славно искупаемся. Пошли!
— Но ты спешишь…
— Время есть, успеется. Да, забыл: тебе понравилась настойка?
Рощу испещряли тропинки, но людей видно не было. Неподалеку гулко стучал дятел, в затененной траве матово поблескивали росинки, однако поляны уже дышали сухим зноем и там, распуская алые плащики–подкрылки, из‑под ног с треском выпархивали кузнечики.
— Тихо живете, — проследив их полет, заметил Полынов. — Пустынно.
— Так все же разъехались — лето.
— Я бы отсюда вовсе не уезжал. Лес, тишина, море, — что может быть лучше?
— М–да, — неопределенно согласился Лесс. — Тишины хватает. Успел посмотреть столицу?
— Немного.
— И какое впечатление?
— Разное.
— Применимо к любой столице. Дипломатом ты стал, — Лесс коротко вздохнул.
— Боюсь ненароком задеть твой патриотизм.
— Зря. Любопытно, как тут у нас — на свежий‑то взгляд?
— Непонятно.
— Непонятно?
— Видел я тут одну надпись: “Разум…”
— А–а! Догадываюсь о содержании. Просто ты не привык к пашей повседневности. Она, знаешь ли, пестрая. Порой я думаю…
— Да?
— Мы слепые.
— В каком смысле?
— В историческом. Вот этот дуб, — Лесс махнул рукой в сторону могучего красавца, — не знает, что ему предстоит цвести, а потом дать желуди. Ему это и не нужно, не в его власти что‑либо изменить. А мы? Что больше всего удручает, так это невежество, которое под видом образования передается детям. Математике, не жалея времени, учат. А что все свойства психики, поведения дают разброс, который может быть выражен гауссианой, — в каком учебнике о ней сказано? О великом эволюционном значении этой кривой им говорили? Кому известно, что без ее учета все рассуждения об этике, морали ничего не стоят? В каких школьных учебниках, опять же, написано о законах поведения сложных систем, которым подчиняется и наше развитие? О тупиках и ловушках прогресса? Добро бы все эти необходимейшие знания были новостью. Так нет же! Но об ультразвуковой соковыжималке, о речах политических однодневок, спортивных играх кричат на всех перекрестках, а об этом — нет.
— Ищи, кому это выгодно, — пробормотал Полынов.
— Да, конечно, — понурился Лесс. Его лицо то вспыхивало в солнечных бликах, то погружалось в густую тень, отчего попеременно казалось оживленным и хмурым. — Хозяин и слуга, богатый и бедный, класс и классовая борьба — читал. Но узко все сводить к эгоизму правителей, их слепоте и алчности. Сознание человека отстает от им же вызванных изменений, иначе не объяснишь, почему научно–техническая революция, экологический кризис и многое другое застали нас врасплох. К чему такое запаздывание может привести в дальнейшем, ты, конечно, понимаешь.
— А чем оно вызвано? — прищурясь, спросил Полынов. — Не только тем, что добытые знания, как эго вытекает из правила гауссианы, не могут сразу стать всеобщим достоянием и тем более служить руководством к действию. Не кажется ли тебе, что для кое–кого “человек технический” предпочтительнее “человека разумного”? “Человек технический” — он же “потребляющий”, “зрелищный”, “одномерный”, “узкопрофессиональный”, какой угодно, лишь бы не думающий, понимающий, действующий. Сам он становится таким или ему в этом очень и очень помогают?
— Опять ты видишь за всем классовый эгоизм! По–твоему, наши дорогие монополисты–капиталисты, креслозадые чиновники, сладкогласые политики, враги себе? Не жажда всеобщего блага, но чистый инстинкт самосохранения должен им подсказывать, что дальше так нельзя, что слепота массового сознания рано или поздно погубит всех — в том числе их самих!
Не удержавшись, Полынов фыркнул.
— Милый, дорогой Лесс! Разве французскую или русскую аристократию инстинкт самосохранения научил, что землю надо отдать крестьянам и установить хоть какую‑то свободу? Где и когда в истории правящий класс добровольно, без боя умерял свой эгоизм? Вот уж чего не было, того не было. Так что не жди и не надейся.
— Тогда, видать, безнадежно, — сказал Лесс. — Что?
— Все. Или быстрые, но контролирующие изменения, или кровавая операция. А кровь… — Лесс содрогнулся. — Может быть, уж лучше “бабуины”.
— Это еще что за звери?
Лесс вздохнул.
— Надпись, о которой ты напоминал, — их рук дело. Позавчера — “ангелы”, “рокеры”, вчера “фузелены”, сегодня — “бабуины”. Это как гной, как высокая температура, как лихорадка. Хватит об этой мерзости! Что‑то мы не о том говорим…
Лесс умолк. В роще уже чувствовалось свежее дыхание моря.
Это верно, подумал Полынов. Очень даже верно. Я не говорю о том, что произошло вчера. Лесс не говорит… Поди догадайся, о чем! Я молчу, ты молчишь, они молчат ~ такое вот упражнение в дипломатической грамматике. Гостю неловко вмешиваться, хозяину неловко впутывать гостя, я бы вел себя точно так же. И все‑таки мы говорим о том, что нас волнует. Да, да! Мы не вспоминаем прошлое, сенсации последних конгрессов нас не занимают, старых друзей будто нет вовсе, судьбы человечества нас, видите ли, интересуют не больше, чем предстоящая рыбалка в горах Хлори. От кого и зачем мы таимся? Какого черта! Многолетняя дружба — или этого мало для полной откровенности?
— Между прочим, — заговорил он, — вчера мне довелось познакомиться с одним твоим соотечественником. Знакомство состоялось, надо сказать, при довольно странных обстоятельствах. Некий человек по имени Би…
Тропинка была узкая, Лесс шел впереди и вдруг застыл, как при звуке выстрела.
— Что? — Полынов быстро огляделся.
— Жук.
— Жук? Какой жук?
— Да вот же. Ты когда‑нибудь видел такого? Полюбуйся; эндемик, местная фауна.
В воздухе, описывая спиральные круги, басовито гудел изумительный, отливающий перламутром жук. Он кружил настойчиво, упорно, как заведенный.
— Прелестный экземпляр, ты не находишь?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
